Карьер, часть 1

война?

   Все последние дни после разгрома, пробираясь к этому местечку, Агеевстрадал от неизвестности, от абсолютного отсутствия информации; люди, чтовстречались на их пути, тоже знали немного, больше обходились догадками ипредположениями, а слухи оказывались одни фантастичнее других, слухамАгеев старался не верить. Но, каким бы ни было его недоверие, однооставалось несомненным - немцы перешли Днепр. И он думал, что если даже наДнепре их остановить не сумели, сдали Могилев, Витебск, Гомель, так чегождать дальше? Ведь там рукой подать до Москвы.

   Еще неделю назад, прорываясь с группой на восток, мучимый постояннымнедосыпанием, страдая от раны, голодный и настороженный в ожидании стычекс немцами, он как-то не задумывался о коварных поворотах войны, стремилсялишь выйти к своим, а там, казалось, все станет на место. Но вот к своимтак и не вышел, застрял бог знает где, на чудовищном удалении от фронта, встороне от больших дорог, отоспался, освободился от осколка в ране, итревожные мысли за судьбы войны и свою собственную судьбу стальнымиклещами ухватили сердце - было беспокойно, тяжело и горестно. Но что онмог сделать?

   Если бы не это ранение...

   Многое было неясно и его вынужденном заточении, но то, что с такойраной он не боец, это он уяснил со всей определенностью. Самое скверноебыло в том, что он совершенно не мог бежать, не мог при нужде положитьсяна ноги, хромого его легко мог настичь любой полицай. Значит, выход могбыть один - как можно скорее залечить рану и любыми путями прорваться навосток, к фронту, к своим.

   Когда сквозь дощатые стены чуланчика забрезжил рассвет, он поднялся и,преодолевая слабость и головокружение, стал слезать с топчана. Он подумал,что лучше это сделать сейчас, пока вокруг спят и его никто не увидит.Накинув на плечи свою телогрейку, медленно опустил ноги на притрушенныйсеном земляной пол. Все-таки рана болела, ногу Прямо сводило от боли прикаждом неосторожном движении, и он, сжав зубы, бережно наступил на левуюпятку. Держась за притолоку, тихонько отворил низкую дверь, вышел в сарай.Откуда-то из-под его ног пугливо шарахнулся большой серый кот, выскочил изворот, сторожко поглядел на Агеева умным взглядом косых глаз на щекастойкошачьей морде и скрылся под лопухами. В хлеву сильно пахло сеном, старымнавозом, но за разломанной загородкой, кажется, было пусто, коровы уБарановской не было. Не слыхать было и никакой другой живности, хлев-сарайбыл пустой, ворота едва прикрыты от ветра, и он, все хватаясь за стены,выбрался во двор. Рослые лопухи и крапива возле стежки стояли в холоднойросе, прислоненные под стенами хаты, торчали какие-то жерди или, может,дрова Барановской; узенький дворик был вымощен мелкими камешками, ноходили по нему, видно, немного, и местами между камней уже пробиваласьтрава. Напротив входа в хату стояла пустая поветь-беседка, одной своейстороной примыкая к заборчику, отгородившему двор от улицы. Эта поветь,которая вскоре сыграет определенную роль в его судьбе, теперь не обратилана себя особенного внимания, он больше присматривался к тому, чтонаходилось подальше от улицы, в глубине этого длинного, со многими сараями