Карьер, часть 1

я так думаю, - горячился Молокович.

   - Ты хорошо думаешь, - с горечью сказал Агеев. - Но вот застряли мы тути еще посидеть придется. Фронт, вон он где, а я пока не ходок, сампонимаешь. Еще неделю наверняка проваляюсь.

   - А то и побольше, - сказал Молокович и в сердцах шлепнул себя поколену. - Ну что ж, может, за это время война не закончится...

   Он вскочил с топчана, запахнув на груди кургузый свой пиджачишко,одетый поверх линялой, в полоску сорочки, совсем не похожий на себя,недавнего лейтенанта - высокий, сельского вида парень с решительнымвыражением загорелого лица.

   - Да, забыл сказать: завтра тут что-то затевается. Всем евреямприказано собраться возле церкви, куда-то переселять будут.

   - Куда переселять? - не понял Агеев.

   - А черт их знает куда!

   - Приказано взять еды на трое суток, ценные вещи, - добавил Кисляков.

   - Значит, куда-то погонят. Может, в концлагерь или еще куда. Их развепоймешь, фашистов этих. Ну так поправляйтесь, товарищ начбой. Я будузабегать, если что...

   Когда их шаги затихли на подворье, Агеев откинулся спиной на подушку идолго лежал так, томимый неизвестностью, смутным предчувствием худшего.Все было тревожно и неясно. Правда, неясностей хватало с самого началавойны, он уже стал привыкать к ним, во многом полагаясь на свою смекалку,сообразительность и находчивость. Но до сих пор он был солдат и не в еговласти было принимать значительные решения - решения принимались другими,ему же предстояло их выполнять. Здесь же он оказался в положении, когдасам стал начальником и подчиненным в одном лице, сам должен был приниматьрешения и сам исполнять их, что оказалось трудным и весьма непривычным.Особенно в таких вот обстоятельствах, когда ни черта толком неизвестно илюбой промах может обернуться гибелью. Хорошо бы гибелью одного тебя. А товот круг причастных к нему людей все расширялся, был один Молокович,теперь за несколько дней к нему присоединились Барановская, Евсеевна,Кисляков; в случае, если он где промахнется, им не поздоровится тоже.

   Лежа и думая так, Агеев все посматривал на оставленные Молоковичемгостинцы - завернутый в старую газету хороший брусок сала, несколько яиц,ломоть черного, видно, домашней выпечки хлеба. На душе у него было погано,ночное беспокойство еще усилилось. Но он потянулся к хлебу и, отломивкусок, стал неторопливо жевать. Кажется, аппетит к нему возвращался, и онподумал, что, может, теперь пойдет на поправку. Еще пару дней, и он найдетв себе силы вылезти из этого чулана, а там найдутся силы и на большее.Что-то все-таки надо было предпринять, он явственно сознавал, что в такоевремя его вынужденное бездействие было почти преступным. Когда войнаоборачивалась такой бедой, он не имел права сидеть сложа руки. Хотя бы ираненый. У него на это не хватило бы выдержки, и никакие соображения немогли оправдать его уход от борьбы. Он отлично понимал нетерпениеМолоковича, хотя и опасался, как бы тот по горячности не наделал глупостейи не погубил его и себя. Гибель могла быть оправдана только в схватке, а к