Карьер, часть 1

может, молитва сотен людей. Но то, что этот гул состоял из множестваголосов, не вызывало сомнения, глухая разноголосица, объединенная ритмом итоном, сливалась в один мощный, приглушенный расстоянием стон, который точуть затихал, то усиливался, медленно смещаясь в пространстве справаналево. Агеев догадывался, что там происходило, это было похоже на исход,на выселение или избиение, когда сотни людей, поднятые жестокой, злойволей с насиженных веками гнезд, уходили, куда их гнали, в страхе,опасении, без веры и надежды. С окаменевшим лицом он слушал, стараясь непропустить ни единого звука, достигавшего его убежища, чтобы понять изапомнить все. Разум его словно в оцепенении исторгал из возмущенныхглубин одно только слово: "Сволочи, сволочи..." И в этом слове-проклятиибыли и его ненависть, и его бессилие, причинявшие ему едва переносимоестрадание.

   Прошло, наверное, не так много времени, но уже совсем рассвело, иместечко, слышно было, стало походить на растревоженный улей. Уже труднобыло выделить отдельные звуки в этом тягостном протяжном хоре, состоящемиз воя и стонов, который то крепчал, то замирал временами, то рассыпалсяна отдельные очаги горя и отчаяния. И вдруг совсем рядом, несомненно, наэтой улице прозвучало четко и явственно:

   - Шнель! Шнель!..

   - Не толкай, гнида, сама пойду!..

   - Иди, быстро, шнель, чево стала?..

   - Пан полицейский, нельзя же так быстро, я старый человек...

   - Шнель, юда паршивая!..

   - О боже, о, святой заступник...

   Снова притихло все, наверное, изгоняемые потащились на свою последнююГолгофу, умолк и конвоир. И вдруг, как молния в ночи, взвился к самомунебу вопль мольбы и ужаса:

   - Мама! Мама!! Мамочка!!!

   И затихло. Ни слова в ответ, ни крика. Агеев весь сжался на топчане всовершенном смятении. Что там? Что там случилось? Звуки не объяснили емуничего. Но трагедия вокруг продолжала вершиться, и он был ее незрячимсвидетелем, беспомощным ее участником. Или неучастником, что, впрочем,было одно и то же, потому что было нестерпимо мучительно все это слышать иничего не мочь.

   Тем временем то, что он слышал в отдалении, что доносилось до негогулом и ропотом, постепенно подкатилось ближе и рассыпалось на отдельныеголоса, крики и плач. Вспыхивали и пропадали резкие слова команд, смыслкоторых, однако, трудно было понять отсюда. Где-то, по-видимому, насоседней улице отчаянно блеяла коза - по козлятам, что ли? - несколько разглухо промычала корова. Там же послышался злой окрик на скотину и ругань,похоже, это сгоняли куда-то и животных. Агеев подумал, что вроде ещеникого не убивают, как тут же за углом гулко грохнул винтовочный выстрел инесколько куриц с кудахтаньем бросились на огороды. Раздался развязныймужской хохоток, и он понял: это развлекалась полиция. Он и еще ждалвыстрелов, но их больше не было, вроде начал стихать шум в отдалении, и вэтой наступившей тишине вдруг явственно послышалась характерная, как будтокартавая немецкая речь. Мужской голос что-то произнес по-немецки, но Агеевразличил только несколько слов: "...организацьон, абенд..." Несомненно,