Карьер, часть 1

это были немцы, они прошли в двадцати шагах от него по улице, он мог бы ихснять из пистолета, если бы сумел их увидеть. Держась за топчан, он припалк одной щели в стене, к другой - напротив были заросли малинника, бороздыкартошки на земле и далее угол соседней хаты. Больше там ничего не быловидно.

   Шум людских голосов доходил волнами из какого-то одного места -наискосок от угла, наверное, с площади в центре. Теперь он оставался водинаковой силе, не убывая и не ослабевая больше. Объятый тревогой, Агеевслушал и ждал. Слушать все это в течение длительного времени быломучительно даже для него, а каково же там, этим людям на площади, подумалАгеев. И тут вовсе не в лад со своими чувствами он ощутил в себе злость:как же можно было допустить такое? Надо же было что-то предпринять, может,бежать или скрываться, но наверняка не подчиниться, сделать что угодно, ноне то, чего добивались фашисты. Только что сделать, подумал он погодя.Всегда удобно судить со стороны, там же под дулами автоматов все,наверное, было сложнее. И страшнее. Особенно если учесть, сколько таммалых да старых, детей и женщин. Тот, кто судит со стороны, всегда судитумнее, но честнее ли - вот в чем вопрос.

   Когда шум в отдалении стал понемногу затихать, иссякли отдельныеневнятные голоса, выкрики и плач, поблизости послышались другие, обычные,будничные голоса, и он понял: это выгоняли скотину. Напротив через улицучто-то грузили или, быть может, выносили из хат барахло, стаскивали в одноместо, и он слышал: "Стой, куда прешь?.. Пошла, пошла... Держи...Поворачивай ты живей, глаза у тебя есть?.. Федька, Федька, заберешьостатки!.." Шла хозяйственная работа, сбор и отправка награбленного, изанимались ею полицаи или кто-то под их присмотром. Эта возня по дворам ихатам продолжалась все утро, казалось, не обещая когда-нибудь кончиться,хлопотливые отзвуки ее долетали то с одной, то с другой стороны улицы, тослышались поблизости, то в отдалении.

   Только, может, к обеду все стало стихать, и наконец жуткая мертвеннаятишь объяла местечко. Агеев неподвижно сидел на топчане, угнетенный, почтираздавленный, и думал: на сколько еще дней и часов хватит его выдержки,сколько продлится его иссякавшее по крупицам терпение? Он чувствовал себяна лезвии ножа, на пороховой бочке во время пожара - в тягостном ожиданиипогибели не сегодня, так завтра. А может, и следовало рассчитывать именнона такой конец? Но тогда зачем сидеть здесь, тянуть время? А если несидеть, то что сделать в его положении? Дождаться, когда придут, и пуститьв ход пистолет? Или самому выйти с пистолетом на улицу и погибнуть смузыкой?

   Пока, однако, шло время, а за ним никто не приходил. Не шла даже теткаБарановская, и он стал беспокоиться: не стряслась ли и с нею беда? Может,и ее угнали вместе с евреями?

   Барановская пришла к вечеру. Обостренным до крайности слухом Агеев ещеиздали различил ее торопливые шаги во дворе, дверь нешироко приоткрылась,и в чулан проскользнула маленькая темная фигурка.

   - Фу! А я уж думала! Так беспокоилась...

   Взмахнув с облегчением руками, она опустилась на высокий порог изаплакала, едва слышно всхлипывая и утираясь уголками темного в крапинку