Карьер, часть 1

них стоял по эту ее сторону, а другой, худой и высокий, - по ту, обакурили и о чем-то развязно беседовали, то и дело грубовато посмеиваясь.При обращении к ним, однако, умолкли и, выслушав Агеева, худой и высокийиз-за калитки радостно оживился.

   - Знаю Марию, в Минске живет. Окончила иняз, теперь работает в школе.

   - Вот как! - ошарашенно сказал Агеев. - И давно окончила?

   - В семьдесят восьмом, хорошо помню. Я поступал, был конкурс громадный,ну и срезали. А она заканчивала.

   Агеев враз помрачнел, прикидывая в уме, сколько же ей могло быть всемьдесят восьмом. Нет, что-то поздновато было ей в пятьдесят лет кончатьинститут. Вряд ли это она.

   - Простите, а какого она возраста?

   - Возраста? Да моя ровесница. Вместе в школу ходили. Только я еще армиюотслужил... А что, не та, значит?

   - Не та, - сказал Агеев уныло, кивнув на прощание мужчинам.

   Он и еще спрашивал: у случайных уличных встречных, выбирая тех, ктопостарше, подходил к пожилой продавщице киоска "Союзпечать", несколько раззабредал во дворы; если видел, кого-нибудь с улицы. Некоторые легковспоминали Лукаша, помнили Барановскую, очень немногие вспоминалиучительницу Веру Адамовну, но никто толком не мог рассказать что-либо о еесестре. Вроде приезжала, недолго пожила у сестры, а куда девалась? Этогоникто не знал. Оно, пожалуй, и неудивительно, прошло ведь столько времени.Здесь уже немного осталось тех, кто мог вспомнить довоенного секретарярайкома Волкова, погибшего в сорок третьем на Могилевщине, - как-то Агеевчитал о нем очерк в газете. Но Волков что - Волков все-таки был комиссаромбригады, а не безвестным подпольщиком, он не мог затеряться.

   И она, по всей вероятности, погибла. Но где и когда?

   Много бессонных ночей провел Агеев, думая об этом, но каждый раззаходил в тупик. И все его попытки узнать что-нибудь о судьбе Марии спомощью архивов, запросов по различным инстанциям заканчивались столь жетупиковыми ответами вроде: "не числится", "не значится", "сведений неимеется". А ведь по прошествии стольких лет единственной возможностью вего поисках стали документы, списки, архивные справки, в которых быломногое, но, увы, ничего не было о ней. Впрочем, если подумать, то ничего ине могло быть. В ту памятную осень они больше всего на свете опасалисьдокументов, списков, записок, даже случайно оброненной бумажки, котораязапросто могла стать уликой. А о посмертной памяти или отражении в историикто тогда думал? Путь в историю для них был перекрыт ежедневнойопасностью, перебраться через которую зачастую было немыслимо. Всепоследние годы, рассылая письма с запросами, обращаясь в архивы ирасспрашивая людей, Агеев понимал, что не столько жаждет узнать о еесудьбе, сколько обмануть себя, избежать последнего, невозможного для негоответа. Этот ответ мог нести в себе самый страшный итог...

   Но вот, кажется, пришел конец всем иллюзиям, никто о ней ничего толкомне знал, она действительно исчезла той осенью сорок первого года.

   Оставалось единственное.