Знак беды, часть 3

верно, перестал на рассвете. Двор и дорога были сплошь в грязи. В голове унее еще болело, трудно было нагибаться, она закутала голову теплымплатком, на все пуговицы застегнула ватник. Обуть на ноги ей было нечего,и она до заморозков ходила босая, а потом обувала опорки или ссохшиеся залето бурки, которые где-то валялись за печкой. Теперь, в такую грязь буркинадеть было невозможно, и она так и пошла босиком к большаку. Хату незакрывала, куда-то запропастился замок, только воткнула щепку в пробой, ивсе. Красть там уже нечего, а полицаев никакие замки не удержат.

   Она шла краем дороги, где по грязи, а где по мокрой траве, обошлажелтую лужу на съезде и взобралась на невысокую насыпь большака. Она небыла на нем с того дня, когда немой Янка увидел за сосняком немцев, итеперь заметила, что здесь многое изменилось. Прежде всего, как и довойны, гудели вверху натянутые на столбах провода, порванные приотступлении. Значит, уже наладили телефон, по которому переговариваетсяновая, немецкая власть. Большак был сплошь в свежих следах от колесповозок и автомобилей, конских и человеческих ног. Значит, наладили мост.Недалеко впереди въезжала в сосняк телега, белая лошадь резво бежала воглоблях, а сидевший в повозке мужик все помахивал над ней кнутом, гналлошадь быстрее. Она подумала, что немного опоздала дойти до большака, а тобы, может, подъехала с ним, и оглянулась, не едет ли кто еще.

   Сзади больше никто не ехал, зато впереди, из-за поворота в сосняквыскочила машина, за ней еще одна и еще. Машины были несколько меньше той,что стояла у нее на усадьбе, но тоже тяжелы и громоздки, доверху чем-тонагруженные. Степанида сошла в канаву, чтобы быть от них подальше, ивзглядом впилась в стекло передней, пытаясь рассмотреть там лица. Лица,однако, не очень были видны за блестевшим стеклом, но она поняла, чтосидели там немцы: темные воротники с петлицами, светлые уголки погон наплечах, задранный верх фуражки у того, что сидел возле шофера. Обдав еебензиновым чадом, первая машина проскочила мимо, затем пронеслась вторая,а на третьей в открытом кузове она увидела трех молодых немцев, оттуда жедоносилась приятная музыка - один тихо играл на маленькой гармошке,которую держал подле рта. Когда машина поравнялась с ней, крайний молодойнемчик с веселым, раскрасневшимся от ветра лицом крикнул:

   - Матка, гип яйка!

   - Матка, шпак! - подхватил другой и швырнул в нее белым огрызком,который, не долетев, шлепнулся в грязь на дороге.

   Она не сказала им ни слова в ответ, только смотрела, как они, веселые иозорные, с форсом пронеслись возле нее, старой измученной бабы, чужойматери, едва не убитой две ночи назад, и ни одна жилка не дрогнула на еелице. Как ни странно, но теперь она их не боялась и не сказала бы им ниодного слова, если бы они обратились к ней. В ее сознании они так и нестали людьми, а остались чудовищами, разговаривать с которыми для нее былонелепостью. Она даже пожалела, что в ту ночь не бросила и еще что-либо вколодец, не подожгла хату - пускай бы сгорели вместе со своим офицером.Тогда она чересчур осторожничала с ними, слишком боялась. А зачем? Разветеперь страх - поводырь? Вон Петрок на что уж боялся, даже угождал им,