Фронтовая страница

На заросшие бурьяном межи, неровный бруствер окопа и одинокую пушку иззатуманенной выси сыпался снег. Студеный северный ветер своевластнобуйствовал в неубранном кукурузном поле, теребил и рвал мерзлые изломанныестебли, наполняя простор унылым завыванием вьюги.

   Снег пошел под вечер, когда на огромном равнинном просторе утих грохотбоя и немногие из уцелевших отошли на восток. Теперь тут было тихо ипусто, лишь смрадно чадили догоравшие танки, валялись передки пушек,повозки, убитые лошади и везде трупы, трупы... Немецкие танки, прорвавоборону, глухо ревели в снежной дали, быстро унося с собой многоголосоегромыхание боя. Грохот его, однако, уже утихал, стрельба отдалилась, лишьизредка самый сильный или самый близкий взрывы сотрясали землю. Мелкиекомья с бруствера катились тогда в окоп и приглушенно стучали по одубевшейплащ-палатке, под которой лежал командир этого орудия сержант Скварышев.Он был убит утром во время первой атаки, и, как только немного утихло,ефрейтор Кеклидзе, сняв с себя плащ-палатку, накрыл командира. Черезкакой-нибудь час надо было накрывать и самого Кеклидзе, но сделать это ужебыло нечем и некогда - живые отбивали новую атаку, затем следующую. Такприсыпанный снегом ефрейтор и остался до вечера в измятой кукурузе, средиразбросанных гильз и пустых снарядных ящиков.

   Его надо было похоронить, чтобы враг не надругался над трупом, но уТимошкина уже не хватало силы встать с бруствера и дойти до убитого, такизмотал его этот тяжелый день. Болела раненая рука, хотелось положить еепоудобнее и не двигать, - казалось, это уменьшит боль. Сначала, когдаосколок немецкой мины полоснул по ладони, Тимошкин не почувствовалособенной боли; не очень донимала она и после того, как наводчик Щербакдвумя индивидуальными пакетами перевязал рану. В то время немецкие танкиподошли к самым посадкам - в двухстах метрах от огневой позиции, исорокапятчики стреляли по ним подкалиберными. Потом танки все жепрорвались в тылы полка, пехота отступила, и артиллеристы остались одни.Бросить пушку они не имели права, а вывезти ее было нельзя - обе ихтрофейные лошади оказались убитыми. Эту печальную новость им принес толькочто вылезший из кукурузы ездовой Здобудька. Низко опустив голову, онвиновато стоял теперь между станин, в своей короткой, обожженной внизушинели, и, отвернувшись от ветра, молчал. Напротив, прислонясь к щитупушки, зло глядел на него наводчик Щербак.

   Звуки боя тем временем все отдалялись, взрывы редели, уже надо быловслушиваться, чтобы сквозь ветер уловить треск пулеметных очередей,которые полчаса назад неистовым грохотом оглушали простор. Немецкойпехоты, видимо, прорвалось немного и теперь тут, на поле боя, не слышнобыло никого. Будь у артиллеристов хоть какое-нибудь тягло, они, возможно,смогли бы спасти пушку и себя. Но лошадей у них не было, и виновникомсвоей новой беды бойцы считали Здобудьку.

   - Чертов недотепа, - злился Щербак, засовывая в карманы ватных штановсвои большие озябшие руки. - Запрячь бы теперь самого в пушку да врезатькнутом по боку!