Фронтовая страница

этого, только в то блокадное время некогда было разбираться в душевныхтонкостях нового партизана.

   Оказавшись потом в запасном полку, Гришка начал новую жизнь с того, что"разоблачил" одного фронтовика-сержанта, который без разрешения отлучалсяиз части. Сержант, разведчик по специальности, еще в 1941 годунагражденный орденом, обычно после вечерней поверки уходил из казармы настанцию, где его ждала девушка. До подъема он возвращался и занимал своеместо на нарах. Однажды, будучи дневальным, Блищинский выследил его.Некоторое время он об этом никому не докладывал, молчал, поджидая удобногослучая. И вот состоялось собрание, на которое пришли замполит командираполка, командир батальона и другие офицеры. Тут Блищинский, взяв слово,выступил с пламенной речью, разоблачил сержанта, которого в тот же вечеротправили на гауптвахту. Начальство заметило Блищинского, - его"непримиримость" к недостаткам и умение красиво говорить многимпонравились, и вскоре он стал секретарем ротной комсомольской организации.

   В свободное от занятий время Блищинский нарисовал портрет командирароты. Командир на портрете, конечно, получился красивее, моложе имужественнее, чем был на самом деле. Он не остался безразличным к такомуподарку. Не прошло и недели, как рядовой Блищинский, расположившись вленинской комнате, уже рисовал плакаты и оформлял наглядную агитацию, в товремя как остальные бойцы отрабатывали на жаре самую трудную тактическуютему - стрелковая рота в наступательном бою.

   Прибыв вместе с пополнением в стрелковый полк, Блищинский не попал вбатальон. Очевидно, как художника, его взял к себе начальник артиллерии -тому нужно было красиво чертить схемы и писать, а Блищинский уже был вэтом деле признанным мастером. Так он и прижился при штабе - носилофицерам завтрак, по утрам поливал из котелка на руки, заботился об уютеих землянок, а в остальное время возился с бумагами. И со всем этим он,видно, справлялся неплохо. Когда началось наступление и Тимошкин спростреленной голенью попал в медсанбат, Гришка уже имел медаль "За боевыезаслуги", к ней вскоре прибавилась новая - "За освобождение Белграда", вкоторый он въехал на штабной машине, в то время как его земляк ковылял накостылях в санбате.

   Тимошкин видел все это, возмущался в душе, но молчал. Он думал - черт сним, каждому свое! В конце концов, не он, так кто-нибудь другой займетписарское место в штабе, потому что нужны и писаря. Опять-таки развехорошо это - ходить по начальству, доносить на товарища, все же как-никакони земляки. К тому же Тимошкин не имел с ним никаких отношений, у негобыли свои хорошие друзья и свои заботы. Но вот незадачливая военная судьбасвела их на одной стежке, и Тимошкин думал теперь, что вряд ли из этоговыйдет что-либо путное.

  

  

  

  

  

  

  

   Идти становилось труднее, вьюга усиливалась. Они брели по раскопанномус осени картофельному полю, сапоги то и дело скользили, ногиподворачивались на комьях, ветер сек снегом по лицам и слепил глаза. Снег,