Фронтовая страница

батальона капитан Батов. Хоть и не принято о покойнике думать плохо, но ондействительно был чрезмерно криклив и не всегда справедлив, этот офицер.Однажды, еще в Трансильвании, батальон задержали две немецкие самоходки,замаскированные на окраине деревни. Не жалея снарядов, прямой наводкой онис полчаса расстреливали нашу пехоту. До деревни было километра полтора,подбить самоходки из сорокапяток нечего было и думать, а другой артиллериивблизи не было. Роты залегли за насыпью вдоль железной дороги, наступлениеприостановилось, ждали, что решат командиры.

   И тогда Батов вызвал взводного, лейтенанта Пищука, и приказал ему: нарысях выскочить с пушкой из-за насыпи, подъехать к груше, одиноко стоявшейв поле как раз посредине между деревней и дорогой, и прямой наводкойрасстрелять самоходки. Пищук был молод и неопытен, спорить с начальствомне умел, козырнул и побежал к пушкам.

   Когда он объявил расчету задачу, бойцы повесили носы. Глянув в поле,каждый из них понял, что жить осталось недолго. Легко было Батовуприказывать расстрелять самоходки, а как сделать это, если до груши добрыхвосемьсот метров, - попробуй доберись до нее под прицелом двух самоходок.Лейтенант объявил приказ и по настроению бойцов понял, что надеяться науспех нечего.

   И тогда Иван Щербак скинул шинель, подхватил автомат, взял у Кеклидзепротивотанковую гранату и полез в трубу, под насыпь. На той стороне, поканаве, он прошмыгнул к борозде в пахоте и по ней торопливо пополз кдеревне.

   Весь батальон следил из-за насыпи за этой отчаянной вылазкой. Щербакполз долго, почти не останавливаясь и не отдыхая. Из деревни, к счастью,его не заметили, самоходки изредка били по насыпи, а его не трогали.Хорошо еще, что немецкой пехоты в деревне не оказалось, и он, добравшисьдо околицы, скрылся за белыми, увешанными связками красного перца домами.

   Какое-то время Иван не подавал признаков жизни. Самоходки изредка билипо дороге, ранили командира шестой роты, одного связиста. Хлопцы началибыло уже думать, что пропал их Щербак, как в деревне вдруг громыхнуло инад домами заклубился дым. Одна самоходка загорелась, а другая, почуявопасность, взревела мотором и подалась прочь. Бойцы выскочили на дорогу инапрямик через поле бросились к строениям. Сорокапятчики прицепили кпередкам пушки и тоже понеслись туда. Подкатили они огородами к небольшомусадику, где дымилась самоходка, и видят: на погребке, в котором венгрыдержат вино, сидит Щербак, перевязывает себе руку и ругает немца, который,удирая на самоходке, все же царапнул его пулей.

   Вот такой был Щербак.

   О прежней жизни его Тимошкин знал мало. Щербак не любил говорить осебе, больше молчал да слушал других. А поговорить в расчете были мастера,каждый старался рассказать что-нибудь, и все при этом обращались кнаводчику. Слушатель из него был отменный: делает что-нибудь или сидит настанине, курит и с привычной серьезностью слушает того, другого или всехсразу. (Может, еще и за эту способность терпеливо выслушивать их батарейцыуважали наводчика.) Из его прошлого было известно, что парень онгородской, учился на фрезеровщика, имел четвертый разряд и очень дорожил