Фронтовая страница

Тимошкин не ответил ему (о чем было говорить!), и Блищинский, очевидно,понял это как молчаливое признание им своей ошибки.

   - Слушал бы меня. А то уперся, - сказал он, выйдя из-за машины.

   И тут Тимошкин увидел возле кабины труп в длиннополой шинели. Писарьнагнулся, деловито ухватился за ногу убитого и начал стягивать валенок.Второй, уже снятый валенок стоял рядом, и ветер шевелил брошенную на снегупортянку.

   - Примерз, что ли! - говорил Блищинский. - А ну, помоги, что обходишь?

   Тимошкин остановился поодаль.

   - И не противно тебе? - сказал он.

   Валенок, наверно, сидел туго, труп волоком тянулся по земле, шинель нанем подворачивалась. Блищинский уперся в него сапогом.

   - Ну уж сказал: противно! На войне ничто не противно. Ноги морозитьлучше?

   Наконец, едва не упав, он сорвал с ноги валенок, присел на ящик, снялсвои кирзовые сапоги и быстро переобулся. Валенки действительно былихорошие, с обшитыми кожей носками и кожаными подошвами. Блищинскийдовольно притопнул ими и запахнул полы шинели.

   - Валеночки первый сорт. Спасибо покойнику, теперь ноги как в печкебудут. Понимаешь?

   На дороге никого не было. Они перешли ее и снова направились вдольточно такого же, как прежний, вала. Блищинский, как обычно, держалсяуверенно, что-то пожевал из бумажки, потом остановился, вынул из-за пазухинемецкую, обшитую войлоком флягу и отвинтил пробку.

   - Видишь? Ром. Наверно, французский. - Он коротко хихикнул. - Ин винаверитас. Понимаешь? Да где тебе понять: истина в вине. Запомни.

   Потом, запрокинув голову, немного отпил, вытер ладонью губы и,завинчивая флягу, сказал:

   - Вот хорошо! Враз селезенка потеплела. Тебе дать? На, глотни. Тольконемного.

   Тимошкин нерешительно взял, отвернул пробку и, поднеся к губамнастывшее горлышко, глотнул раза два. Особого наслаждения он не испытал,но ароматная жидкость действительно жаром опалила в груди, сразу сталотеплее. Боец отдал фляжку и, чувствуя, как прилив какого-то нового,непривычного чувства наполняет его, зашагал рядом. Ему вдруг с особеннойсилой стало тоскливо оттого, что в такой беде он впервые остался бездруга. "Эх, Ваня, Ваня!" - шептал он, оглядываясь, но сзади никого небыло. Ваня, видимо, исчез навсегда. Блищинский широко шагал в новыхваленках. Тимошкину было трудновато угнаться за ним, но он, как мог,старался больше не отставать. Разговаривать ему не хотелось, два горячихглотка как-то совсем расслабили бойца. Блищинский, наоборот, сразуоживился и на ходу вплотную приблизился к земляку.

   - Чего такой кислый? А? Что дружок пропал? Плюнь ты, какой может бытьдруг на войне? На день-два. Потом все равно разлука: кто в Могилевскуюгубернию, кто в госпиталь. Понимаешь?

   Тимошкин молчал, он знал, что Блищинскому не понять его переживаний, дабоец и не нуждался в этом.

   - А вообще ты дурень. Меня бы держался. Я бы тебе не дал пропасть. Что,