Фронтовая страница

думаешь, силы мало? Думаешь, какой-то там писарь!.. Как бы не так.Понимаешь? У меня власти не меньше, чем было у майора Андреева. Недавновот в артмастерской ездовой выбыл. Шепнул бы Борьке Павловичу из строевойчасти, сразу переписал бы тебя - и концы в воду. Небось не тащился бтеперь черт знает где. Понимаешь?

   Тимошкин неприязненно огрызнулся:

   - Почему же ты тащишься? Умник такой...

   - Я? Это дело случая. Понимаешь? Что я, не соображаю? Думаешь, радикакой-то медали на глупость пойду? Дудки. Плевал я на медаль. Мне жизньдороже медали. И если бы не случай, я теперь бы да-а-леко был. И немцам недался бы.

   - Что же тебя удержало?

   - Что, что? Гриценку - ординарца Андреева - позавчера подстрелили.Понимаешь? И надо же было ему, дураку, налететь на пулю. Так майор Андреевутром заходит в землянку, говорит: "Пойдем проветримся, а то ты тут дымомпровонял". Ну что, думаю, пойду. Надо же и мне иногда в войскахпоказаться. Может, за полдня ничего и не случится. Пошли в третийбатальон, и вот тебе на - как раз прорыв. Майору две пули в живот - ивзятки гладки. А я влип. Вот так, понимаешь?

   Он быстро хмелел. Движения его стали порывисты, суетливы, левая рукашироко отмахивала в такт шагам. Осторожности, однако, он не терял и,разговаривая, бросал быстрые, короткие взгляды по сторонам. Кажется,молчаливость земляка пробуждала в писаре желание исповедоваться, и, видимопотому, что здесь не было свидетелей, он перестал скрытничать и дал волюсловам.

   - Мы же с тобой земляки, должны понимать друг друга, - говорил он, находу что-то жуя. - Правда, когда-то не того... Не слишком ладили. Нопустяки - известно, мальцы были. А теперь? Надо же трезво смотреть на все.Главное - выжить. Ты не думай, что я сержант, так мало что смыслю. Хе,черта с два! Соображать надо. Под танк бросаться действительно немного уманадо. Отдать концы - дело нехитрое. Но штарб цур рехтен цайт [умей умеретьвовремя (нем.)], как писал Ницше. Понимаешь? В этом вся соль.

   Сволочной человек! Он заслуживал того, чтобы дать ему по морде, ноТимошкин, сжав зубы, терпел и слушал. Бойцу захотелось узнать земляка доконца, чувствовалось: он разболтался и должен открыться.

   - В полку что? В полку, хоть бы и в штабе, не сладко. Не пули, такснаряды, бомбы. Вот бы в корпус затесаться. Это дело! Понимаешь? Была уменя мыслишка... Если бы не этот проклятый прорыв. Но ничего. Может, дажеи лучше. Ты мотай на ус: выйдем - на передке не задерживаться. Главное -поглубже в тыл. А там - присмотреться. Ты вообще возле меня держись, я всеустрою. Не пропадешь! Понимаешь?

   - Что, в тыловые части лезть? - с издевкой спросил Тимошкин. НоБлищинский только удивился:

   - Ну и что ж? Полезем. Подумаешь! Рапортичку напишем: так, мол, и так,полк разбили, одни остались. Стояли насмерть, дрались до конца...

   - Эх ты! - сказал Тимошкин, уже не скрывая своего презрения.

   - Что? Что я?

   - Сволочь ты, вот что!

   Блищинский фальшиво заржал и окинул бойца холодным, почти ненавидящим