Фронтовая страница

спокойнее, он вышел на дорогу. В кабине задней машины тускло вспыхнул ипогас огонек цигарки. В кузове "Мерседеса" что-то стукнуло, завозилось, ихриплый спросонок голос проворчал под брезентом:

   - Руигер ду, Гейдель!

   Широким шагом Тимошкин пересек дорогу, снова перескочил кювет, и егосердце, замершее от напряжения, вдруг часто-часто застучало в груди.Хотелось бежать, но он с трудом сдерживал себя, чтобы не привлечь вниманиянемцев, шел медленно. И тогда сзади послышалось напряженное дыханиеБлищинского. Вприпрыжку тот нагнал земляка и, пугливо озираясь, началбыстро опережать его.

   - Тише! - зло шепнул Тимошкин. - Видно же...

   Блищинский, очевидно, понял, что его торопливость может выдать их, изамедлил шаг. Преодолевая в себе страх, писарь быстро входил в привычнуюроль начальника. Еще через минуту он закомандовал:

   - За мной! Не отставай! Не отставай!

   Прижимаясь к каким-то низким хозяйственным постройкам, они уже порядкомотошли от дороги. Тимошкин оглянулся и немного успокоился: машины едвачернели вдали. Немцы бойцов не заметили или не обратили на них внимания,возможно приняв за своих. Впереди низко осело в снегу какое-то длинноездание, они забежали за его угол и перевели дыхание. Дорога была все ещеблизко, но строение укрыло их от противника, и Тимошкин не стал большесдерживать свой гнев.

   - Эх ты! Хвалился только: знаю, понимаю! А пришлось - так за спинупрячешься. Трус!

   Блищинский нервно повернулся к бойцу.

   - Трус? - возбужденно зашипел он. - Это я трус? Ты что болтаешь! У менясумка майора! Ты знаешь, какие там документы? Знаешь?

   - Не знаю и знать не хочу.

   - Вот так и скажи. А то - трус! Здесь - секретные документы. Понял? Изаткнись!

   Блищинский недовольно помолчал, отряхнул снег с полы своей офицерскойшинели, но все еще не мог успокоиться и ворчал:

   - "Трус"! Надо же головой думать. Понимать, что к чему. Учил, училнемец - и никакого толку. Лезем, как свиньи в плетень. Это как у нас воккупацию... Помнишь? В сорок втором в Заболотье какой-то дурак убилпаршивого немца. Приехали каратели, сожгли деревню, расстреляли двадцатьмужиков. И за что? За одного фрица. Ну, стоило убивать?

   - Ага. Знаешь, как в анекдоте, - сказал Тимошкин. - Как же идти нафронт: там могут глаз выбить?

   - Дурак! - плюнул Блищинский. - Глуп как пробка.

   - Ладно уж. Хорошо, что ты умен.

   Писарь замолчал и надулся.

   Злясь друг на друга, они долго еще шли молча. По всему было заметно,что близилось утро, сильно донимала усталость, и у бойцов начали слипатьсяглаза. Изо всех сил боролись они с одолевавшей их сонливостью, но все жедремали на ходу. Однажды, споткнувшись, Тимошкин упал в снег, а когдараскрыл глаза и поднялся, неожиданно обнаружил, что тьма как-то сразураздвинулась: в чистом поле стали видны редкие стебли бурьяна, кустарникна межах; впереди возвышалась скирда соломы.