Фронтовая страница

   - Ждать. Может, вечером выберемся, - отозвался Тимошкин, чувствуя, чтопреодолеть усталость уже не в силах.

   - Вот так влипли! Теперь уже конец, - упавшим голосом объявил писарь.

   Тимошкин, вспомнив ночной разговор, съязвил:

   - Вот тебе и тыловые части! Хоть бы к фронтовым прибиться.

   - Черт знает что придумать.

   - Думай. Ты же умник. Ты вел.

   - Ага, я вел! - обозлился Блищинский. - Я вел не к немцам - к своимвел. Не забывай этого.

   - Может, скажешь, что ты меня спасал? - уныло спросил Тимошкин,прижимаясь к скирде. Блищинский уставился на него своими маленькими ибыстрыми глазками и с полминуты смотрел зло и придирчиво, будто соображаячто-то.

   - Поросенок! Если бы не я, ты и теперь под кустом лежал бы. Дружкадожидался.

   - А ты и теперь под забором сидел бы, - недолго думая, огрызнулсяТимошкин. У парня уже накипело на сердце - и за хвастовство, и забесстыдство и трусость Блищинского, и вообще за все прежнее, что копилосьгодами и разделяло этих людей.

   - Ты что? В самом деле трусом меня считаешь? - запальчиво заговорилБлищинский. - Думаешь, я за свою жизнь боюсь? Что ж, может, и так.Допустим. Но не забывай: я пушки не бросил, как некоторые... Смелые. А запушку ты смотри... Стоит узнать начальству и... Понимаешь?

   - А что пушка? - откинулся от соломы Тимошкин. - Мы что - немцам ееотдали?

   Блищинский смолчал, а Тимошкин подумал, что, видно, писарь не забудетпро пушку. Может, еще, выйдя к своим, переврет все и донесет начальству -тогда попробуй докажи, что было не так. Но боец не хотел спорить, - егозанимало другое. Он снова подался в застрешек. Блищинский, не на шуткураздраженный новой неудачей, гнусаво скулил:

   - Вот влопались, так влопались! Теперь уж капут! Это как пить дать.Если даже и выберемся, мало радости. Теперь мы - окруженцы. Вот чертоваистория! А?

   Тимошкин и сам знал, что это плохо. Правда, до сих пор он об этом недумал. Все казалось, что окружение неглубокое, до утра они выйдут из него,найдут свою дивизию и там все объяснят. Но эта задержка, похожая назападню, встала неодолимой преградой на пути к спасению. Было отчеготревожиться.

   - Теперь окруженцы, понимаешь? - говорил Блищинский. - В анкете уже ненапишешь, что в плену и окружении не был. Теперь ярлык на всю жизнь. Даеще особый отдел на цугундер возьмет. Понимаешь?

   - За что брать? - возразил Тимошкин. - Что мы - преступники, что ли?

   - Э-э, преступники! Чудак! - подхватил Блищинский. - Ты, наверно, малоеще видел. А я вот знаю. Преступники или не преступники, а теперь накрючок - и сюда, голубчик. Посадят, и попробуй докажи, что не водовоз.

   Черт знает, почему он напоминал об этом, неужели им мало было другихзабот - усталым, голодным, раненым? У Тимошкина его слова вызвали в душезлую обиду, но все же какой-то трезвой частицей рассудка он не мог несогласиться с сержантом. Боец и сам помнил несколько случаев, когда