Фронтовая страница

взглянул на Тимошкина и вскрикнул:

   - Володя! Браток! За что?

   В этом "за что?" прозвучало такое отчаяние, что прежняя решимость вТимошкине дрогнула и он шагнул к Щербаку:

   - Ладно! Брось его! Вон немцы.

   Щербак на мгновение оглянулся и, сильно толкнув Блищинского, выдернулиз его рук ствол автомата. Писарь пошатнулся, но не упал и, очевидно,уловив короткое замешательство наводчика, подавив испуг, закричал другим,полным возмущения голосом:

   - За что стрелять? В кого стрелять? Разберись, пойми! За что губишь?!Своего человека губишь!!

   То ли этот возмущенный крик, то ли слова Тимошкина удержали Щербака отрасправы, только он, тяжело дыша, опустил автомат.

   - Ах ты собака! - дрожа от гнева, хрипел Иван. - Еще возмущается.Посмотри вон! - показал он на неподвижно лежащего на соломе майора. - Вотчто ты наделал, гад! Ну погоди! От меня не уйдешь. Я тебя из-под землидостану! Заруби себе на носу!

   - Выйдем - пойдешь в трибунал, - сказал Тимошкин. - Я тебе не защитник,не думай.

   - Да что вы? Что вы на меня напали? Я его целый километр тащил. Но ведьон умер! Понял?.. Умер... Я думал. Потому и оставил. Как же нести? Немцыкрутом. Сами же знаете, люди вы или нет?

   - Мы вот тебе покажем - "люди"! Дай только выбраться отсюда! - грозилЩербак.

   Блищинский, однако, понял, что самая большая опасность уже миновала, идаже попытался усмехнуться, наверно, чтобы уверить Щербака в своейневиновности.

   Иван, помедлив, поставил на предохранитель автомат и, повернувшись кписарю, захрипел:

   - Своего командира, своего начальника раненого бросить! Вот же сволочь,вот негодяй! А что теперь? - Он опустил глаза на майора. - Рукипоморожены, ноги, наверно, тоже. Ну что теперь сделаешь?

   Тимошкин, присев на колени, склонился к майору - сизая шинель раненогона плечах и груди была в бурых смерзшихся пятнах, побелевшее лицо казалосьсовсем неподвижным, только под глазом нервно дергалась едва заметнаяжилка. Майор давно, видно, потерял сознание и тихо стонал во времякоротких и частых вздохов.

   - Теперь ты его понесешь, волчья душа, - сурово сказал Щербак. - Отсюдаи до конца.

   Потом вдвоем с Тимошкиным они подтащили Андреева глубже в застрешек,Блищинский услужливо расправил солому, помог укрыть ею ноги майора. Лицо уписаря все еще было настороженным, но во взгляде постепенно появляласьхитроватая уверенность. Щербак гневно и озабоченно хмурился.

   - У него вдобавок еще и рука прострелена, крови много вытекло. Смотри,что делается! Как бы что плохое не приключилось. Совсем отморожена.

   Рука действительно была неестественно белая и распухшая, таким жебезжизненно бледным выглядело и лицо. Страшно было Тимошкину видеть втаком состоянии недавнего своего командира и горько сознавать, что теперьон уже не тот, одно присутствие которого придавало артиллеристамуверенность в бою. Теперь он был слабее ребенка. Но им не нужна была его