Фронтовая страница

сила - они хотели только, чтобы он очнулся, заговорил, увидел, в какуюбеду попали они, и что-нибудь посоветовал.

   Щербак какое-то время устало сидел, сдвинув брови, и о чем-тонапряженно думал. Почувствовав, что он несколько отошел в своем гневе инемного передохнул, Тимошкин спросил:

   - Здобудьку не нашел?

   - Нашел. Убит, прямо в затылок, - сказал Щербак. - Потом я забрел накукурузное поле. И вот майора подобрал. Этот гад его бросил. Майор самсказал. Когда еще в сознании был.

   - Кабы я знал, а то смотрю - умолк, ну, думаю, умер, - с фальшивойгоречью отозвался Блищинский. Он стоял, прислонившись плечом к скирде и,казалось, с неподдельным сожалением глядел на майора. Странно, как быстроисчез у него страх перед бешеной яростью Щербака, теперь он делал вид,будто все произошло по недоразумению. Щербак смерил его угрожающимвзглядом:

   - Ты молчи... Вот выйдем - я с тобой посчитаюсь. Без пощады! Не думай,что отбоярился.

   Они помолчали. Щербак впервые оглядел все вокруг - снежное поле,виноградники, деревья, хутор, разрытый немцами пригород вдали.

   - Пройти не пробовали?

   - Как пройдешь: немцы кругом.

   - А я еле дорогу перешел. С утра сидел. Хорошо, что на лесок напал... -говорил он, несколько успокоившись. И вдруг спохватился: - Надо майораспасать. Тепло ему нужно. Может, операцию какую. Иначе погибнет.

   - Конечно. Не очень-то в соломе согреешься, - вставил Блищинский. Онуже держался независимо, только где-то в глубине глаз еще таился пережитыйиспуг. Щербак ничего не ответил ему.

   - Как же это ты нес его такую даль? - спросил Тимошкин.

   - Знаешь, не раз уже думал: упаду, издохну. Но тащил. Как же бросать?Свой человек.

   Он опять помолчал и уже спокойнее спросил Тимошкина:

   - Курить, конечно, нечего?

   - Нету, братка.

   - Плохо... А я вот у Здобудьки бумаги взял. - Щербак вытянул ногу,вынул из кармана потертую пачку документов. - На, ты же грамотей -отпишешь. Как выйдем.

   Тимошкин взял из его рук завернутую в бумажку красноармейскую книжку,какие-то справки, потертые, помятые листки. Один листок развернул: этобыло письмо - неровно написанные карандашом строки родным, куда-нибудь заВолынь или Буковину. "Отсылать или уже не надо?" - подумал боец и пробежалглазами первые слова на украинском языке: "Пишу вам усим - жинци табратовий Олени, брату Опанасу и усим родичам, що я попав до артиллерии,воюемо Гитлера из пушки. Мэнэ хотили назначить до коней, та я витказався -як цэ я буду в обози, коли у мэнэ свий рохунок с Гитлером за Миколу.Воюемо ми хорошо, хлопци в нашему расчете смили, командир Скваршев тэжсправедливий и видважний, а ще и хороший. По мэнэ не горюйте, а щотрапится, то дарма не загину, а покажу цим фрицюкам. Чоботи мои Петронехай виддасть куму, щоб подбив подошви, вони ще мицни, немецького виробу.А за работу, коли приеду писля вийни, в долгу не останусь. А ще сходи кголови сильради, нехай по оций справци зменьшить тоби плату, як