Фронтовая страница

исчез во дворе.

   Было по-прежнему тихо. Озябший Тимошкин немного ослабил свое напряжениеи вздохнул. "Может, как-нибудь?.." - появилась в нем робкая надежда. Онприслонился спиной к соломе, прикрыл шинелью колени и, посматривая нахутор, ждал.

   На какой-то миг боязнь за жизнь друга, страстное желание помочь в беденевольно ослабли, и за это он потом готов был проклинать себя. Может, темсамым он лишил Ивана какой-то поддержки, и тот раньше, чем следовало,утратил осторожность. Боец не знал, как это случилось, - может, дажеморгнул в то время, - только увидел вдруг, что прямо по снежному полю схутора, спасаясь, бежит человек.

   Сначала Тимошкину показалось, что это кто-то другой, не Щербак, насекунду он растерялся, не поняв, что произошло, но тотчас на хуторе частои глухо затрещал автомат.

   Немцы выпустили по бегущему длинную очередь. Иван оглянулся и бросилсяв сторону, потом в другую, - хитрил, чтобы не попасть под пули. УТимошкина похолодело все внутри, потом горячей волной плеснул в душуиспуг. Рядом встревоженно вскочил Блищинский, но боец даже не взглянул нанего - его пронизала мысль, что Иван погибнет.

   Дальнейшее произошло невероятно быстро и страшно. Два или три автоматас хутора били прерывистыми короткими очередями. Иван упал, перевернулся,выстрелил в ответ, вскочил, побежал и упал снова.

   Неудержимое желание помочь другу, спасти его от гибели охватилоТимошкина. Он бросился в поле, - ноги пробили тугой снежный сугроб, ветериз-за скирды резко рванул полы шинели. И тогда сзади испуганно закричалписарь:

   - Стой! Куда? Сдурел? Куда тебя несет? Опомнись!

   Тимошкин торопливо и зло оглянулся на Блищинского, который горбился подзастрешком, и когда снова на бегу нашел взглядом Ивана, тот лежал на снегув нескольких шагах от овражка и, кажется, больше не двигался.

   У Тимошкина подкосились ноги. Споткнувшись, он глотнул что-тонестерпимо горькое, что подкатило к горлу, и с дикой яростью бросился подзастрешек.

   - А ты что!!! - закричал он на писаря. - Опять ловчишь? Вперед,сволочь! Слышишь? Вперед! - Боец кричал и еще что-то, но побелевшийБлищинский, сгорбившись, будто окаменев в выемке, бессмысленно глядел нанего. Тимошкин спешил и весь дрожал, потрясенный новой бедой, а писарьжался и жался к скирде, боясь выйти на снег. Тогда Тимошкин рванулрукоятку автомата.

   - Гад! Застрелю!!!

   Он терял над собой власть, мог бы и убить земляка, и тот, должно быть,понял это. В коричневых глазах писаря шевельнулся испуг, тонкие губыдрогнули, и он, опасливо поглядывая на бойца, несмело ступил от скирды.

   - Ну чего ты? Ошалел, что ли? - недоуменно ворчал писарь, но все жезарысил в поле.

   - Бегом!!! - кричал Тимошкин и, подхватив под руку автомат, побежал заним, полный твердой решимости убить Блищинского, если тот не подчинится. Внем будто прорвалась накопленная за годы ненависть к подлой натуре этогочеловека, к тому же он понимал, что один, с больной рукой не сможет, если