Фронтовая страница

глядя на Ивана и на огонь гитлеровцев, бросился бы догонять его. Но онопоздал, и Блищинского уже не было видно.

   За несколько коротких минут, пока Тимошкин лежал здесь под пулями,вереница горестных мыслей пронеслась в его голове.

   "Подлый, ничтожный человек! Почему я не застрелил его раньше? Почемустолько терпел его, не желая с ним связываться? И вот благодарность завсе!.. Хотя чего было ожидать!.."

   Обида и боль сжимали сердце бойца от сознания того, что Блищинский таквероломно обманул их и тем обрек на смерть. А теперь он спасется, выживет,дождется светлого дня и клещом вопьется в новую, послевоенную жизнь. Наего груди будут висеть боевые медали, в карманах будут лежать документы,которые дадут ему права на привилегии, он будет проповедовать то, во чтосам не верит. Будет делать карьеру.

   Распластавшись на снегу, Тимошкин страстно жаждал отомститьБлищинскому. Правда, он не знал еще, что сделал бы с писарем: может,застрелил бы его, а может, только избил, ибо - он понимал - жаловаться позакону на этого выродка было не за что. Разве он выполнял с ними боевуюзадачу или изменил Родине? Он бессовестно бросил их тут, как вчера бросилмайора, но он вынесет к своим его сумку с неизвестно какими бумагами,припишет себе какое-нибудь геройство, да еще наклевещет на них, оставившихпушку. Худшего невозможно было себе представить. Все в Тимошкине горелоненавистью, и он поклялся, если только выживет, во что бы то ни сталонайти писаря и разоблачить его.

   Скирда дымилась, ветер неистово раздувал в ее чреве огромный невидимыйпожар. Дым слепил глаза и до кашля раздирал горло.

   Ошеломленный новой бедой, Тимошкин вернулся к Ивану.

   Щербак повернул к нему хмурое, землистое лицо:

   - Ну что?

   - Сбежал! - упавшим голосом ответил боец. - Сбежал через виноградник.

   Иван не удивился и не испугался, а снова крепко, до белых пятен нащеках, сжал челюсти и напряженно посмотрел вдаль.

   - Подлюга! Теперь нам конец!

   Тимошкин лег за снежным сугробом и пустил в поле несколько коротких,скупых очередей. Немцы по одному перебегали, приближаясь к скирде; ихавтоматы то и дело потрескивали в морозном воздухе, и пули с трех сторонзлобно стригли солому.

   Теперь конец - это точно, подумал Тимошкин, потому что без патроновнедолго продержишься. Возможно, их сожгут, если не убьют раньше, чемразгорится эта скирда, или возьмут в плен и там уничтожат. Значит, конец!Вот как обернулась прежняя его нерешительность, терпимость, нежеланиессориться с Блищинским. Теперь наступает расплата...

   Но они были молоды и очень хотели жить. Жить, чтобы дождаться мира,тихих радостных дней, изведать свое скромное человеческое счастье. И ещеТимошкину очень горько было погибать потому, что он выпустил в ту заветнуюжизнь Блищинского. Ненависть удвоила в парне неуемную жажду жизни. Раненыйи измученный, еще полчаса назад, не имевший сил шевельнуться на снегу, онвдруг вскочил на ноги и прохрипел: