Знак беды, часть 2

уверенней, ведь их уже не двое в семье, а почти трое, и, значит, у нее дваголоса, ее и дитя, против одного нерешительного голоса Петрока. Пока тотсобирался к скотине, она отругала его, даже немного всплакнула, но делатьбыло нечего, быстренько собралась сама и побежала через поле в Выселки.

   Из огромного хуторского надела им вырезали две десятины за усадьбой,остальная земля отошла другим беднякам и безземельным, которых с избыткомдля одной экспроприации набралось в Выселках. На раздел Степанида непошла, все же вытолкала туда Петрока, а сама ожидала во дворе за тыном,все приглядываясь к группке мужчин, что сновали с саженью в поле, мерили,считали. В окне временами мелькала длинная, во всем черном теньЯхимовского и выглядывало его изможденное лицо, и тогда Степанидапряталась за угол или шла на дровокольню; было неловко, почти мучительнооттого, что на все это глядел прежний хозяин хутора. Последние дни онпочти не показывался из хаты и не разговаривал с ними, он сидел тамобиженным сиднем, кажется, потеряв интерес не только к хозяйству, но и кжизни вообще. Она и Петрок также не трогали его, ни о чем не спрашивали ипо-прежнему ничего у него не брали, обходились своим. Хозяйство на хутореуменьшилось, в конюшне осталась только молодая кобылка, коня забрали вволость, в хлеву оставили одну корову, поросят отвезли в местечко, встоловую. Остальное - упряжь, кое-какой инвентарь, домашняя утварь - былокак бы ничье. Степанида с Петроком хотели бы обойтись своим. Но это невсегда получалось, иногда приходилось обращаться к хозяйскому: то ведро,то сено корове, то начать новый бурт картошки, когда прежний кончался. Втаких случаях Степанида открывала дверь в хату и спрашивала пана Адолю,который в наброшенной на костлявые плечи жилетке сидел на аккуратнозастланной одеялом кровати, поставив худые ноги в носках на облезлый,некогда крашенный пол. Не поднимая голой, без единого волоска головы, онкоротко бросал ей:

   - Берите. Теперь же все ваше.

   Она поворачивалась и выходила из хаты, успев, однако, заметить науголке стола не тронутую им еду - миску остывшей картошки, кувшин молока идва ломтя хлеба, которые приносили утром. Похоже, старик совсем пересталесть.

   Ей было жаль его, и эта жалость сильно омрачала их большую радостьначала хозяйствования на собственной земле, счастливое сознание того, чтовороная кобылка теперь принадлежит им, так же как и пегая покладистаякорова, не очень, правда, молодая, зато молочная. Впереди была вольнаяжизнь со множеством забот, тяжелым трудом, но без принуждения, жизнь, гдевсе, плохое и хорошее, будет зависеть только от них двоих и ни от когоболее. Это было счастье, возносившее их под самое небо, удача, которуюможно было разве что увидеть во сне.

   Как-то она не выдержала и вечером, управившись со скотиной, сказалаПетроку, что надо поговорить с Яхимовским, что так нехорошо получается,они ведь столько прожили совместно в добре и согласии, а теперь... Опятьже надо сказать, что тут нет их вины, что так повернула власть, что хотяте две десятины им дали, но они ведь их не просили. Взяли - правда, но,если бы не взяли они, так отдали бы другим, мало ли голытьбы на свете.