Знак беды, часть 2

которой немало в жизни, но когда подрастут, пусть. А теперь еще рано,теперь она готова была заслонить их собой от злобных укусов жизни.

   - Вот, бабонька ты моя, до чего докатились! - подошел к ней Петрок. -Кто бы когда подумал! Вот и я... Еду, только лошадь повернул с большака,напрямик хотел, выходят: давай коня! Какой тебе конь, не видишь, дрова.Давай, и все. И дуло под нос. Взял бы, но гужи у меня слабые, я и говорю,мол, вот, рваные гужи... Посмотрел отпустил. Говорит, родня все же. Чтобты околел, такой родич! Но, если что, сожгут. Они такие. Разъяренные. Имчто? Им терять нечего. Как волки в лесу.

   - Братья там или кто?

   - А черт их знает! Но не один. Я видел...

   - Так что же? Молчать?

   - А что же еще? Жаловаться? Так пожалей детей!

   Степанида молчала. Детей она пожалеет, конечно, но кто пожалеет ее? Надней издевались, а теперь она должна измываться сама над собой, терпеть,когда не терпится, молчать, когда изнутри рвется крик. Разве так можно?

   Всю ту долгую ветреную ночь она не сомкнула глаз, лежала, какдеревянная, в запечье, размышляла. Думы были бесконечные, тяжелые,беспросветные, со множеством вопросов, на которые она не находила ответа.Что-то в мире запуталось, перемешалось зло с добром или одно зло с другим.Или, может, в ней самой что-то изменилось, переиначилось, надломилось,превратилось в прах? Она многого не понимала, но хорошо чувствовала одно:так не должно быть, не по-человечески это, значит, надо было что-тоделать. Не лежать, не ждать, не мириться - завтра же надо бежать вВыселки, в местечко, в округ, в Полоцк, дойти до добрых людей. Перед ееглазами все стоял Новик, который требовал раскулачить только одногоГужова, о других он не говорил ни слова. Она не голосовала против Гужова ипотом очень жалела стариков Гужовых, но теперь, после вчерашней стычки всосняке с их Змитером, жалость к ним у нее пропала. Пусть раскулачивают,пусть вывозят из деревни этого волка, чтоб его и духу тут не было. Безнего тут будет спокойнее.

   Но за что же других?

   О других она не могла думать без боли в душе, особенно когда вспомнилаАнюту Ладимирову, старую Прохориху, да и Корнилу. С Корнилой у нее издавнабыли особые отношения, которые когда-то едва не стали их общей судьбой.Правда, не стали...

   Она тогда была девкой, служила у старого Яхимовского, жила в Выселках ина работу каждый день ходила в Яхимовщину: вставала раненько, на заре, ячерез большак бежала на хутор. Надо было подоить и выгнать на пастбищедвух коров, заготовить корм для свиней и гусей - тех и других здесь былонемалое стадо, которое паслось по стерне на Голгофе. Старик Яхимовский вхозяйство почти не вникал, кряхтел себе на завалинке или в запечье, и онахозяйничала как знала. Кроме нее, на хуторе были еще батраки, но теработали в поле, к которому она не имела отношения. Ей хватало хуторскойусадьбы, огорода, скотины, не дававшей передыху ни зимой, ни летом. Не медбыл тот хутор, но что она могла без земли, без приданого, беднаяприживалка в неласковой и малоземельной семье старшего брата в Выселках?

   Однажды она запоздала встать и торопливо бежала по росистой стежке