Знак беды, часть 1

кухни, из которого валил влажный пар, а пожилой, ряболицый раскладывалкакие-то продукты на крышке деревянного ящика, аккуратно застланного белойклеенкой. "Гляди-ка, культурные!" - с завистью подумал Петрок и печальновздохнул: из-за их этой культуры теперь берись за ведро и тряпку, разводигрязь в хате. Мало им было того, что здесь тепло и сухо, так надо еще,чтобы было и чисто. Культурные...

   Цигарка его тем временем расклеилась, он не знал, как прикурить, хотели не решался попросить у немцев огня. В конце концов желание куритьпревозмогло нерешительность. Петрок вышел во двор и остановился в пятишагах от кухни, держа на виду неприкуренную цигарку. Он думал, что, может,они заметят и предложат огня, просить ему было все же неловко и даженемного боязно. Но они будто не замечали его - долговязый все мешал своеварево в котле кухни, которая парила и дымила на всю усадьбу, априземистый, который, видно, был у него помощником, большущим ножом резална доске сало. Петрок тихонько прокашлялся и сделал два шага вперед.

   - Это... Паночки, прикурить кабы...

   Кажется, его поняли, приземистый в белом засаленном фартуке повернул кнему широкое рябое лицо и добродушно проворчал "я-я". Петрок не понял, нопо тому, что немец больше ничего не сказал, догадался, что они разрешают.Подойдя к кухне, он кусочком березовой коры выгреб из топки уголек, неочень проворно, обжигая пальцы, прикурил цигарку и после первых же затяжекпочувствовал, как его самосад перебивает на дворе все прочие, чужие тутзапахи.

   - Вас, вас? - с оживленным интересом обернулся помощник повара иотложил нож на клеенку. Петрок понял и с готовностью вынул из карманакисет.

   - Ага, можно. Свой это, домашний, если пан хочет...

   От сложенной газетки немец оторвал небольшой клочок бумаги, и Петрокотмерил хорошую щепоть самосада. Потом немец довольно умело свернулцигарку, старательно послюнявил и прикурил от своей зажигалки - маленькойтакой штучки, блеснувшей крошечным язычком пламени. Петрок наблюдал за нимпочти с детским трепетом, очень хотелось, чтобы его самосад понравилсянемцу. Но вот немец основательно затянулся, выпустил дым, и Петрокподумал: закашляет. Однако тот не закашлялся, только сморгнул светлыми,словно выцветшими от солнца ресницами.

   - Ист гут!

   - Гут? - вспомнил Петрок знакомое еще по той войне слово и обрадовался.- Я ж кажу... Хороший, ага. Свой, так что...

   - Гут, - повторил немец и что-то сказал, обращаясь к повару,орудовавшему огромным веслом в котле. Но тот только сердито гаркнул раз,другой, и ряболицый, положив на край стола цигарку, взялся за нож. Петрокподумал, что, наверно, довольно. Все-таки они при деле, докучать им негодится, и он задом и как-то боком отошел к крыльцу.

   Надо было браться за уборку, но он все медлил, не зная, с чего лучшеначать. Никогда он не прибирал в избе, этим занималась Степанида,последние годы ей помогала Феня, у него же были другие, мужские заботы. Новот война, кажется, уравняла, бабское дело не обошло и его. Что ж, преждевсего надо было освободить пол, чтобы ничто не мешало мытью, и он начал