Знак беды, часть 1

огромным животом покойно замерло на земле. Только по коже несколько разпробежала волнистая дрожь, и все в ней затихло.

   У Петрока мелко тряслись руки, пока он на ватных ногах шатко брел содвора, где фельдфебель уже бодро покрикивал на солдат, должно быть,отдавал приказания.

  

  

  

  

  

  

  

   На удивление самой себе, Степанида не слишком убивалась по корове - какни жаль ей было Бобовку, она чувствовала, что рушилось что-то большее,неотвратимая опасность приближается уже к ним самим вплотную. Заходила этаопасность издалека - со двора, от дороги через молоко, хату, колодец, ноподступила уже так близко, что сомнений не оставалось: немцы схватят обоихза горло! Правда, как она ни вдумывалась, все же не могла с ясностьюпостичь истинный смысл их поступков и намерений, они были ей сплошьвраждебны, но как тут понять, что из них приведет ее к самому страшному.Конечно, можно бы вроде и отодвинуть его, это страшное, затаиться, как-топодмазаться к чужеземцам, попытаться угодить им в большом или малом, но,думала она, разве этим поможешь? Опять же с детства она не умеланасиловать себя, поступать вопреки желанию, тем более унижаться; нужныхдля того способностей у нее никогда не было, и она не знала даже, как этоможно - ладить с немцами, особенно если те вытворяют такое. То унижение,которому они подвергли ее при первом своем появлении, не давало ейнастроиться иначе, чем неприязненно, дальнейшее же и подавно вызвало у неевозмущение и ненависть к ним. Действительно, такого с ней никогда еще неслучалось. Бывало, что ее обижали, притесняли, даже унижали, но никто ещене поднимал на нее руку - ни отец на малую, ни кто-нибудь из родни, нидаже Петрок. А вот эти подняли, хотя по возрасту она многим из нихгодилась в матери.

   Степанида сидела в истопке и даже не поглядывала в оконце, она и безтого слышала все, что творилось в усадьбе. Крича и толкаясь, немцы сняли скрюков в хлеву двери, разложили их посреди двора и принялись свежеватьБобовку. Наверно, драл шкуру все тот же Карла. Она слышала, как там средикриков и смеха солдатни выговаривалось его имя, когда говорил фельдфебель,другие смолкали, коротко звучало чье-то "яволь"; сопели от усилия солдаты,и трещала шкура Бобовки. Петрок исчез где-то, на дворе его не было, иначебы она услыхала чей-нибудь крик на него. И она сидела одна на своемсеннике под окном в прохладном полумраке истопки, теперь ей некуда былоидти, нечего делать. В истопке было тихо и покойно, на дворе кончалсяпогожий осенний день, косой солнечный лучик из окна скользнул повыщербленному земляному полу к жерновам и косо высветил там черныепотрескавшиеся бревна стены. Этот золотистый лучик, однако, становился всеуже, будто таял, превращаясь в тонкий блестящий осколочек, и наконецпропал вовсе - солнце спряталось за выселковским пригорком. В истопкесразу стало темнее, в полумраке утонули углы с разной рухлядью,надвигалась тревожная ночь. Немцы весь день протолклись на хуторе, на мосттак и не ездили, наверно, действительно сегодня у них был какой-нибудь