1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Западня

немедленно! Откройте! - истошно кричал он.

   Но за дверью было по-прежнему тихо, никто не отозвался, казалось, никтоего тут и не слышит.

   - Не имеете права! Я не позволю! Что вы делаете, звери! Гитлеровцыпроклятые! Гады!

   Он бил и бил в двери до острой боли в кулаках. От натуги из затылкаснова пошла кровь: горячая струйка ее тихо скользнула по спине межлопаток. Но Климченко уже не жаль было крови, да и самой жизни. Вотчаянной судороге зашлось его сердце перед величайшей несправедливостью.

   - Откройте! Откройте! Откройте!

   Ему показалось, будто кто-то появился там, снаружи. Тогда он застучал изакричал сильнее - бессвязно, задыхаясь от гнева и обиды. И в минутубезмерного изнеможения услышал:

   - Хальт! Шиссен будэм делайт!

   - Ага! Шиссен! Черт с вами! Стреляйте! Стреляйте, сволочи!

   Послышался приглушенный говор, видимо, там совещались. Динамик вдалекевсе еще звучал, но задыхавшийся Климченко не мог разобрать ничего - таксильно стучало в груди сердце и билась в висках кровь. Как сквозь сон,донеслись выстрелы оттуда, с передовой: наверно, в ответ на пропагандуударили длинные и короткие очереди "Дегтярева". Это обнадежило, и онзастучал сильнее:

   - Сволочи! Гады! Что делаете! Откройте! Не имеете права! Дайте сюдаЧернова! Чернова сюда!

   Он и сам понимал, что его слова совершенно напрасны, ибо о каком правеможно говорить с этими людоедами, которые наверняка не послушают его. Ноэто было единственно возможным протестом, так как сделать что-либо он былуже не в силах. И он бил и бил кулаком, бил здоровым бедром, коленями.Необыкновенное душевное напряжение придало ему силы. Изредка снаружизлобно рычали немцы. Черт их побери, он готов был принять очередь сквозьдверь, это его не останавливало. Все его существо жаждало бунта иборолось.

   Наконец, он совсем обессилел, голос его стал слабым, хриплым, до кровиразбитые о железо кулаки распухли. В его будке-кузове уже посветлело,серая мгла расступилась, и на пол из окошка легло пятно робкого утреннегосвета; ярче заблестела под дверью щель. А он все бил и не слышал, какснаружи нарастал говор людей, вокруг затопали, откуда-то приехала иостановилась машина, и вот уже возле его уха щелкнул замок-засов.Неожиданно дверь раскрылась, и он едва не выпал из кузова.

   На него пахнуло острой сыростью утра. На склоне оврага стыли в туманеголые ветви ольшаника, в поисках пищи куда-то пронеслась стайка воробьев.Перед дверью стояли и смотрели на него два солдата - один в каске савтоматом на груди, другой с непокрытой головой. За ними толпилисьпо-разному одетые и разные по возрасту немцы, которые, одинаковопритихнув, с нескрываемым любопытством смотрели на него. Но он не виделникого: его взгляд, бегло скользнув по этому десятку людей, сразу замер нафигуре того, кто вчера назвался Черновым. Нисколько не похожий навчерашнего, холодно-сдержанный, в высокой офицерской фуражке иподпоясанной шинели, он стоял возле входа в землянку и, засунув руки в

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28