1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28

Западня

сыпался и шуршал по обрыву гравий. Потом в поле зрения Климченко попализнакомые валенки с желтыми старыми подпалинами, и он, вздрогнув, поднялголову: напротив стоял Орловец.

   Страшное, черное от густой щетины лицо ротного, на котором бешеногорели глаза, не удивило его и не испугало. Лейтенант онемело ибезразлично взглянул в гневную пропасть его зрачков. Он не удивился также,когда в следующее мгновение с нестерпимым звоном в ухе полетел на землю.Молча, затаив дыхание от боли в голове, он медленно встал и изо всей силы,еще сохранившейся в нем, ударил ротного. У него не было уже ни злости, ниобиды, было только прежнее постоянное ощущение беды, которая такнесправедливо обрушилась на него и скинуть которую просто уже не быловозможности. Он молча ждал за этим ударом другого - более сильного или,может, выстрела - в грудь или спину. Сзади и по сторонам стояли бойцы.Кто-то из них зло крикнул:

   - Предатель!

   Он ждал этого выкрика, оправдываться у него не было сил, да он и ненаходил слов, чтобы опровергнуть эту чудовищную несправедливость. Впервыесо всей ясностью он понял коварный замысел Чернова-Шварца и с новой силойпочувствовал, что действительно смерть теперь для него - роскошь.

   Но почему молчит, не стреляет в него Орловец, чего он ждет, непонятнымокаменевшим взглядом уставившись в его лицо? Лейтенант поднял глаза и,встретившись с этим взглядом, вдруг неожиданно для себя увидел в нем почтичто растерянность. Показалось, что ротный обо всем уже догадался, прочитална окровавленном лице лейтенанта его страшную беду, и теперь емуоправдываться уже и не надо. Тотчас в душу хлынула нестерпимая обида,Климченко расслабленно опустился на землю, зажал меж колен лицо и выдавилиз себя полный отчаяния и боли стон:

   - Братцы мои!..

   Больше он ничего сказать уже не мог. Кругом гневно гудели бойцы.

   - Ти-хо! - покрывая гомон, вдруг крикнул Орловец. - Молчать! Коли ничерта не понимаете!..

   Тогда бойцы, видимо что-то почувствовав, сразу притихли. Климченкоуслышал ругань и угрозы уже по адресу немцев. В безысходном отчаянии онзатаил дыхание, стараясь заглушить в себе свое горе, и услышал поблизостизнакомый, такой рассудительный, родной голос Голаноги:

   - Что ж, сынок! Что теперь сделаешь! Стерпи! Как-нибудь...

   Эти сочувственные тихие слова пожилого человека, с которым у лейтенантабывало всякое - и плохое и хорошее, неожиданно словно восстановили в егодуше что-то сдвинутое, сбитое несчастьем со своего обычного места. Может,в этих словах отразился тот трудный всегдашний Голанога, терпеливый идобрый, с которым немало поборолся Климченко, и лейтенант теперь внутреннерванулся в протесте против этого "как-нибудь". Он не хотел "как-нибудь":либо он будет прежним для них, либо никаким.

   Протест превозмог все другие чувства. Климченко с новой силой, сокрепшей вдруг злостью вскочил. Жажда доказать свою невиновностьнеудержимо вспыхнула в нем. Казалось, он нашел выход. Минуту назадметавшийся, как в обмороке, он решился на единственно верное,

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28