Западня

траншеи и сразу же прыгнул в нее сам.

   Он едва не наскочил на что-то живое внизу. Перед ним испуганнометнулась в сторону зеленая фигура в каске, казалось, без лица, с однойтолько худой кадыкастой шеей. Словно обороняясь, фигура вскинула навстречулокоть. Климченко, чувствуя, что в обойме осталось всего несколькопатронов, рукояткой пистолета наотмашь ткнул немца в висок, потомперемахнул через него и, пригибаясь, кинулся к повороту траншеи. Сзадираздались взрывы гранат и крик: "Братцы! Братцы! Бра!.." Крик вдругоборвался, но где-то рядом взвился другой: "Носке! Носке!" И еще: "О,Носке!.." Затем, обрушивая комья с бруствера, кто-то тяжело грохнулся втраншею. Климченко не успел оглянуться (лишь мелькнула догадка: Костя),как с обеих стен в лицо ему брызнуло землей, что-то острое толкнуло вплечо. Лейтенант, оседая, обернулся, и его взгляд на мгновение встретилсяс помутневшими глазами Кости. Обронив автомат, ординарец падал ничком. Вшинели на его груди чернела рваная, залитая кровью дыра. Не успел он,однако, упасть, как из-за его спины на фоне серого неба вынырнул немец -молодой, простоволосый, в расстегнутом мундире, с безумным взглядом такихже белесых, как у Кости, глаз. Климченко, откинувшись к стене, ослабевшейрукой поднял навстречу ему пистолет, но выстрелить не успел: что-тоогненно-черное нестерпимой болью в голове погасило его сознание.

  

  

  

  

  

  

  

   Было очень холодно. Знобило. Особенно мерзла спина. Климченко внутреннесжался, будто удерживая в себе последние крупицы тепла, и мелко,напряженно дрожал. Однако покоя не было, его все время толкали в плечи,затылок бился обо что-то твердое. Вскоре стало ясно, что он куда-тосползает - полушубок и гимнастерка на спине задрались, оттого и было такнестерпимо холодно. Он с усилием раскрыл глаза и увидел перед собой комьяземли. Показалось, что он попал в яму, но почему тогда задрались куда-товверх ноги? Приподняв голову, он повернулся, пытаясь удержаться руками, иувидел перед собой чью-то согнутую спину, хлястик с оловянной пуговицей ичерный кожаный ремень под ним. Вторая пуговица на хлястике была оторвана,от нее осталось только проволочное, залепленное землей ушко, ниже которогоболталась на ремне сумка. Климченко сразу узнал ее - это была егостаренькая кирзовая сумка, выданная ему еще при выпуске из училища. Ногилейтенанта были зажаты под мышками у этого человека, который, так нелеповпрягшись, волок его по траншее.

   Поняв, где он, Климченко рванулся, пытаясь высвободить ноги. Немецсразу остановился, оглянулся: на его густо заросшем, немолодом лицеотразилось переходящее в испуг удивление; нижняя губа его оторвалась отверхней, и на ней, наискось прилепясь, дымил желтый окурок сигареты.

   - Майн гот! - сказал немец и, встретившись взглядом с Климченко,выпустил из рук его ноги. Кирзовые сапоги лейтенанта глухо ударились о днотраншеи. Потом немец причмокнул губами, насупил густые брови и,оглянувшись, стал снимать с груди автомат.

   А Климченко, осознав, что с ним произошло, понял, что наступил конец. У