Западня

было видно. Вокруг было по-весеннему привольно и просторно. Дожидаясьсвоего часа, бродил весенними соками лес. Освободившись от снега, вот-вотготова была ожить извечно обновляемая земля. Местами на ручьях и вбороздах, на лесных опушках чахли, дотаивали жесткие на морозе, какнаждак, плешины снега, неистово носился над просторами ветер и сушилземлю. На смену бесконечно долгой студеной зиме шла весна, и лейтенантпонял: она уже не для него.

  

  

  

  

  

  

  

   Его вели все глубже и глубже в тыл, подальше от своих, от роты, иКлимченко все отчетливее сознавал, что этот путь - последний, что возвратауже не будет.

   Он чувствовал себя плохо, больно кололо в боку и взгляд то и делопочему-то затуманивался. Часто Климченко замедлял шаг, готовый вот-вотостановиться, и тогда солдат, идущий сзади, толкал его автоматом в спину,приговаривая: "Пшель! Пшель!" Но злости в его голосе лейтенант нечувствовал, хотя это теперь и не имело для него никакого значения.

   Вскоре на тропке им встретилось шестеро солдат-связистов, обвешанныхкатушками с красным кабелем, сумками и оружием. Они уступили офицерудорогу и, минуя пленного, разглядывали его настороженно враждебнымивзглядами. Отойдя, они еще долго оглядывались, но Климченко уже не отрывалглаз от земли: все, что происходило вокруг, его мало заботило.

   Так они вышли к дороге. В неглубоком, но широком овражке, возле мостикачерез замерзший ручей, стояло несколько беспорядочно расставленных, крытыхбрезентом машин. Машины, видимо, находились тут давно, земля возле нихбыла вытоптана и густо залита пятнами горючего и масел, рядом валялосьнесколько бочек, и солдат в комбинезоне, откинув в сторону руку, нес кмашине канистру. Шедший впереди офицер что-то спросил у солдата сканистрой. Тот, хлопнув по бедру рукой, коротко ответил, и они свернули всторону - туда, где под обрывом оврага чернела дверь землянки.

   Сперва Климченко показалось, что тут штаб и, прежде чем расстрелять,его допросят. Но, осмотревшись, он усомнился в этой своей мысли. Землянокбыло всего две; ни телефонов, ни обычной штабной суеты не замечалось.Немец открыл выкрашенную под дуб, видно снятую в каком-то доме, дверь, скрохотным, врезанным в верхней филенке окошком и зашел в землянку. Следом,подталкиваемый конвоиром, вошел Климченко, и дверь, скрипнув,захлопнулась.

   Он ступил на шаткие, наспех настеленные доски пола, в лицо удариложаром накаленной железной печки. В землянке слегка попахивало дымом. Назастланном шерстяным одеялом столе лежали бумаги. Рядом мигала крохотнаястеариновая плошка. Моложавый офицер в коротком, с разрезом сзади мундиреподскочил к вошедшему и щелкнул каблуками. Пока они тараторили о чем-то,Климченко осмотрелся. Сзади сквозь филенчатое окошко проникал слабый светпасмурного дня. Вместе с огоньком в плошке он скудно освещал переднююстену землянки, в несколько рядов заклеенную одним и тем же платком сизображением широколицего красноармейца, который хлебал что-то из плоского