Западня

котелка, глуповато при этом улыбаясь немцу в каске, стоящему рядом с такойже неестественной, деланной улыбкой на лице. Под платком повторялисьнадписи на русском и немецком языках. Плакат этот озадачил Климченко иокончательно убедил его в том, что тут не штаб. Но тогда что? Гестапо?Какой-нибудь пропагандистский отдел? От этих догадок становилось всетягостнее в душе.

   Пока немец в мундире о чем-то докладывал, высокий в шинели, не снимаячерных перчаток, перебрал на столе бумаги и начальственным тоном произнесдлинную фразу. Второй немец сразу взглянул на Климченко, и лейтенантдогадался, что речь шла о нем.

   Гитлеровцы переговаривались уже втроем. Солдат-конвоир снял с плечасумку Климченко и, вынув из-за пазухи, подал бритоголовому пачку бумаг.Климченко узнал среди них красную обложку своего командирскогоудостоверения, комсомольский билет, удостоверение о наградах, расчетнуюкнижку, справки о ранениях. Тут было все, что месяцами лежало в егокарманах, кроме часов и алюминиевого портсигара с табаком, о которыхконвоир, очевидно, предусмотрительно умолчал. Офицер, брезгливо скрививтопкую губу на белом, хорошо выбритом лице, без особого интересаперелистал документы и бросил их на стол. Несколько бумажек, не долетев,затрепыхались в воздухе; их услужливо подобрал с пола другой, в тесноммундирчике.

   Наконец начальник что-то приказал, раза два прошелся по землянке,прогибая половицы, и, не взглянув на Климченко, вышел. Конвоир с автоматомтакже последовал за ним и стал за дверью. Сквозь чисто протертое стеклолейтенант увидел его плечо с погоном, козырчатую шапку, дальше был виденбрезентовый край кузова с пятнистым осенним камуфляжем и буквой "Z" вбелом квадрате.

   Ожидая, что будет дальше, Климченко взглянул на того, кто остался сним, и заметил, как покорно-угодливое выражение его лица уступило местосамовольной уверенности.

   - Ну, лейтенант, начнем разговор? - на чистом русском языке спросил он,и от этой неожиданности Климченко оторопел. Немец, словно и рассчитывая наэто, снисходительно заулыбался, вынул из кармана блестящий портсигар,раскрыл его и, стоя посредине землянки, протянул Климченко:

   - Куришь?

   Услышав такие неожиданные здесь слова, лейтенант вдруг утратил всю своювыдержку, пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся локтем о стену землянки;изображения солдат на плакатах запрыгали в его глазах. Немец, заметив егосостояние, нерешительно прикрыл портсигар.

   - Э, да ты, оказывается, ранен! Что ж они не сказали? Ну, это пустяки,подлечим! Садись вот! - Он схватил из угла крепко сколоченный табурет,поставил на середине землянки, и лейтенант обессиленно сел.

   Немец раскрыл дверь, что-то крикнул во двор, в ответ послышались голосаи торопливый топот ног. От свежего воздуха, хлынувшего снаружи, в землянкесразу похолодало, и Климченко постепенно овладел собой.

   Немец отошел от порога, прикурил, подождал, пока где-то поблизостипростучали сапоги, и в землянку ввалился грузный, немолодой уже ефрейтор ссухим, желтым лицом. От него остро запахло дустом и еще чем-то, похоже,