Журавлиный крик

въедливый, как фельдфебель; Витька Свист - блатняга и брехун - все Мурлода Мурло. Правда, он и остальных, кроме разве Карпенко, тоже наделилкличками: Овсеев у него Барчук, Фишер - Ученый, Глечик - Салага. Но те всемолодые, а он, Пшеничный, раза в полтора старше каждого. Только Карпенкоего возраста. Овсеев, тот и в самом деле барчук, избалованный с детствабелоручка, способный в учебе, но лентяй в труде, а Глечик еще малец,послушный, но совсем не обстрелянный, боязливый подросток, того и гляди,струсит в бою; Фишер - подслеповатый книжный червяк, из винтовкивыстрелить не умеет, зажмуривает глаза, когда нажимает спуск, - вот и воюйс такими. С ними разве осилишь тех, сильных, обученных, вооруженных дозубов автоматами да пулеметами, которые стреляют, будто швейные машинкистрочат?..

   В тиши окопа слышно, как неподалеку долбит землю Глечик, изредкапоскрипывает от ветра дверь сторожки и шумит, высвистывает свою осеннююпесню высохший бурьян в канаве. Стала донимать стужа. Пшеничный достал изкармана остатки сала, съел, а потом съежился и, сомкнув руки, притих -отдался течению мыслей, заново переживая все свои беды.

   Нескладно и горько сложилась его жизнь.

   Первые впечатления от обиды цепко и долго держатся в человеческойпамяти. Иван как теперь помнит то трудное голодное лето, когда бабы изсоседней деревни Ольховки с пасхи бродили по межам, собирали щавель,крапиву; пухли с голоду дети и старики; чернью и молчаливые от горя, всювесну ходили через хутор и поле ольховские мужики. Люди ели траву, толклидревесную кору, терли полову, рады были горсти просеянных отходов, чтобыподмешать в травянистую, противную пищу, склеить "травяники". У них нахуторе тоже было не густо, но травы они все же не ели - доились двекоровы, и в клети в закромах кое-что еще имелось. Тем летом судьба свелатринадцатилетнего Ивана с деревенским парнем Яшкой. И оттого, что в своевремя он не сумел сделать выбора между ним и отцом, навалилось наПшеничного столько несчастий в жизни.

   Однажды на какой-то праздник - Петра или троицу - в душный летнийвечер, когда опустившееся к горизонту солнце заметно растратило уже свойдневной жар, тринадцатилетний Иванка возвращался на хутор. Незадолго передтем родители приехали с базара, и он отвел в кустарник коня, где спуталего и пустил пастись. Уже подходя к высоким массивным воротам своейусадьбы, услышал разговор во дворе - чей-то жалобный женский голос ичастое недовольное покашливание отца. Отец в новой праздничной рубахе ижилетке сидел на ступеньках крыльца и посапывал трубкой, а рядом,сгорбившись, закрыв лицо низко повязанным платком, стояла вдова Мирониха -их какая-то дальняя родственница, она плакала и чего-то просила.

   В ту минуту, когда Иван входил во двор, как раз наступила пауза.Женщина с надеждой и страхом уставилась на отца, прикрыв рот уголкомплатка, а отец зло, как сразу заметил Иван, пускал клубы дыма и молчал.

   "Ладно, - наконец подал он голос. - Пусть придет. Дам пудик. А завтрана зорьке чтоб тут был. Косы не нужно, косу мою возьмет".

   Женщина перестала плакать, высморкалась, начала кланяться и