Журавлиный крик

когда нужно было, обманывал, воровал, лгал, слабых ненавидел, сильныхпобаивался и тоже ненавидел. Он понимал, что становился нечестным, иногдаподлецом, злопамятным и вредным, как отец, но переделать себя уже не мог икатился все больше туда, куда гнали его обида и злость.

   Когда началась война, среди огромного моря человеческого горя и слезнашелся человек, который тайно злорадствовал. Этим человеком был боецзапасного батальона Иван Пшеничный, ставший затем фронтовиком и сегоднявот окончательно решивший сдаться в плен немцам.

  

  

  

  

  

  

  

   К ночи ветер слегка успокоился, но зато откуда-то из шелестящей тьмыстал накрапывать дождь. Сразу промокли вислоухие пилотки на головахбойцов, постепенно пропитывались влагой, тяжелели и становились лубянымишинели. Свежевскопанная земля быстро превращалась в грязь и липла кботинкам.

   В тяжелом молчании бойцы снова впряглись в работу. Почти ощупью онискребли в темноте лопатами, рыли траншею, чтобы соединить ею всестрелковые ячейки. Тревога, неожиданно охватившая их от недавнейперестрелки в тылу, постепенно стихала, наткнувшись на внешне непреклоннуюуверенность старшины в собственных силах и удаче. Карпенко, казалось,оставался спокойным, прежним, только разве меньше покрикивал га людей, акакое-то время ночью его совсем не было слышно. Но другие тоже работалимолча, больше слушали: мало ли что могла принести им эта ненастнаяфронтовая ночь.

   Сделав свое и передав лопатку Овсееву, старшина присел на бруствер изадумался. Чем больше времени проходило с момента их расставания сбатальоном, тем все озабоченнее становился Карпенко. За день ониоторвались от противника, обессиленный бомбежками полк спешил отступить залес, окопаться, наладить оборону и как-нибудь удержаться на лесном рубеже.Дорогу на подступах к этой обороне комбат приказал удерживать сутки. Ночьвот стоит тихая, а кто знает, каким будет завтрашний день? Конечно, немцымогут пойти и другим путем, но если двинут вот этой дорогой, то ихшестерке доведется хлебнуть горя.

   Эта мысль все время не давала старшине покоя, грызла, точила его душу,пока он помогал Овсееву копать или сидел, вслушиваясь в ночь. С видуспокойный и всегда уверенный в себе, Карпенко на самом деле не был таким:случалось, и сомневался, и беспокоился, иногда и боялся. Но запродолжительное время службы в армии он усвоил одно немудреное правило:все сомнительное, неопределенное прятать в себе, а напоказ выставлятьтолько уверенность и непреклонную твердость воли. "Прав или не прав, асказал - стой на своем", - так некогда учил его старшина сверхсрочнойслужбы Броваров, и Карпенко на всю жизнь запомнил мудрые слова старогослужаки.

   Дождь не переставал. Холодные струйки воды, стекая с висков, ползли заворотник, вызывая неприятный озноб. Старшина поднялся с бруствера иосмотрелся: забывать об осторожности нельзя. Все копали. Рядом Свист иОвсеев, за сторожкой - Глечик. Со всех сторон обложила землю глухая ночь,