Журавлиный крик

ненастье, холод и неосознанная, как давно прошедшая забота, тревога.

   Не услышав ничего подозрительного, Карпенко взял с бруствера своймокрый "ручник" и, пряча его от дождя, поставил под стену сторожки. Потомон туда же перетащил два ящика с патронами и остановился у груды вязкойземли над траншеей, где, сопя и покряхтывая, ковырялся Овсеев. Боецпочувствовал присутствие старшины; не разгибаясь и не выпуская из руклопатки, как-то обиженно пожаловался:

   - Сизифов труд. Долбишь, долбишь - и никакого следа.

   - Плохо долбишь, значит, - думая о другом, сказал Карпенко.

   Овсеев бросил в темную яму лопату и выпрямился.

   - И вообще на кой черт все это? Полк отошел, а нами прикрылся? Как этоназывается?

   Он еле стоял на ногах от усталости, тяжело дышал и говорил с давнонакипевшей злостью.

   - Это называется: выставить заслон, - спокойно ответил старшина.

   - Ага, заслон? А чем кончается такой заслон, тебе, командир, известно?

   - На что намекаешь? - насторожился Карпенко.

   Овсеев зашевелился в траншее, швырнул в темноту ком земли и сказалтоном, в котором чувствовалось: нечего, мол, спорить о том, что и такпонятно.

   - Намекаю! Будто сам не знаешь: смертники мы!

   - Вот что, Овсеев, - помолчав, твердо сказал старшина. - Ты думай, чтохочешь, но трепаться не смей! Слышишь?

   Он не стал больше говорить с этим слишком догадливым бойцом и пошелпрочь. Сапоги скользили по размокшей земле, усталое тело сковывала зябкаядрожь. В непроглядной, кромешной тьме уже густо и споро шумел дождь, мелкобарабанил по куску жести на крыше сторожки.

   Старшине было неприятно, что его затаенные даже от самого себя догадкии подозрения так легко разгадал этот хитроватый, смекалистый боец. Замесяц совместной службы Карпенко так и не узнал, какой на самом деле этотОвсеев и как ему, командиру, относиться к нему. В мирное время из Овсееваскорее всего вышел бы неплохой боец - такой на политзанятиях получал быпятерки, был бы лучшим по физподготовке, да и в прочих науках многиепозавидовали бы ему. Но теперь, в лихую годину войны, Овсеев из-за своейхитрости, чрезмерной догадливости и сообразительности относительно разныхходов-выходов не нравился старшине. Правда, до сих пор эта сторона егохарактера еще ничем особенным не проявилась.

   "Вот хорошо", - подумал про себя Карпенко, подходя к позиции Глечика. Вночной тьме неопределенно чернел на земле широкий бугор бруствера, агде-то в глубине траншеи все продолжала шаркать лопатка.

   Карпенко помолчал, довольный старанием молодого бойца. Хотел похвалитьего, но сдержался. Такие усердные, как Глечик, в мирное время приопределенных способностях тоже бывают хорошими красноармейцами, дисциплиныони не нарушат, за их поступки к начальству не вызовут. Но каким он будетзавтра, этот послушный тихоня Глечик? Наверное, уткнет голову в угол своейглубокой траншеи и будет дрожать, как осиновый лист, пока вокруг не