Журавлиный крик

отгремит бой. А может, и того хуже? Самое страшное в таких случаях - этостаршина знал по себе - начало. Главное - пережить его, выстоять, а тамуже станет закаляться боец.

   - Ты родом откуда, Глечик? - спросил Карпенко, стоя над траншеей.

   - Я? Из Белоруссии, Бешенковичского района, может, слышали? - охотноотозвался боец.

   - А как же ты очутился здесь, в России?

   - Сбежал. Был в Витебске, в ФЗО учился, а когда немцы подошли, сбежал.В Смоленске пошел в военкомат, взяли в армию.

   - Доброволец, значит? - нарочно удивился старшина.

   - Да нет. Мой год уже начали призывать. Как раз в тот день приказ ввоенкомат пришел - брать двадцать третий год.

   - Так сколько же тебе?

   - Ну считайте - с двадцать третьего года, уже восемнадцать.

   - Да, не много, - задумчиво произнес Карпенко. - А почему это ты одинкопаешь? Где Пшеничный?

   - Ладно, я и один справлюсь, - уклончиво ответил из темноты Глечик.

   - Пшеничный! - позвал старшина. - Давай помогай. Ишь мне хитрец, наодного свалил все!

   Где-то рядом завозился в бурьяне Пшеничный, видимо, с трудомрасставаясь со своими сокровенными думами. На этот раз он не возражал,послушно ввалился в траншею к Глечику и взял из его рук лопатку.

   А дождь все усиливался. Заметно тяжелела на плечах шинель, сапогичавкали в набрякшей земле. От железной дороги старшину позвал Свист,Карпенко подошел к нему.

   - Все! Принимай работу, - объявил боец.

   Старшина спрыгнул в траншею, сделал несколько шагов, в одном месте онабыла до пояса - не выше.

   - Давай глубже, так не пойдет.

   Свист витиевато выругался, постоял, отдышался и, поплевав на ладони,снова начал копать.

  

  

  

  

  

  

  

   Наверное, уже к полуночи выгнутая дугой траншея кое-как соединила пятьстрелковых ячеек. Не везде она была нужной глубины - на делянкеПшеничного, на долю которого вместе с Глечиком выпал еще и участок Фишера,она доходила не больше чем до колен. К тому же получилась кривая яугловатая. Оно и понятно - ночная работа. Впрочем, на это не обращаливнимания ни бойцы, ни их командир.

   Все они сильно намокли. В полночь Свист, первым кончив работу, вошел всторожку, заткнул какой-то ветошью оба ее окошка и принялся растапливатьпечку. Старшине, пришедшему туда следом, его самоуправство не оченьпонравилось, но он все же не возразил ни Свисту, ни Овсееву, когда тотприсоединился к этому занятию. Карпенко понимал, что как ни понукай, алюдям нужно отдохнуть до утра, потому что завтра их ждет немало другихзабот и других, куда более трудных дел.

   Так постепенно в эту покинутую людьми железнодорожную хибарку сошлисьпятеро. В раскрытой печке весело трещали сухие еловые щепки, а заботливый