Журавлиный крик

   - Посадили нас в КПЗ, начали следствие. Ко мне неплохо относились все -и милиционеры, и тюремщики, и следователи, а тут однажды замечаю: что-топеременилось, подозрительно так посматривают и все стараются на словепоймать. "В чем дело? - спрашиваю. - Я все вам выложил, по совести". -"Все ли? - говорит один черный такой, с виду кавказец. - А почему проЗлотникову молчишь?" - "Какую Злотникову?" - "Про Лельку", - отвечает итак всматривается, словно в душу хочет заглянуть. Оказывается, этот гадФролов уже выдал ее. Ну и вот, судили. Целую шайку. Как глянул я на суде,так аж испугался. Ярина зеленая, оказывается, я только кончик нитки имдал, а весь клубок распутали без меня. Человек двадцать разных ворюг. ИЛелька. Тяжко мне было видеть ее там. За себя не так обидно, как за нее. Аона в глаза мне не глядит, не говорит. Неужто, думаю, меня доносчикомсчитает? Молчание ее душу мне выворачивает, хочется заговорить, а нельзя.Ну, дали кому сколько. Фролову десять, Лельке - три, мне - пять. Потомпоползла жизнь тюремная, лагерная. В Сибири лес валили. Пихта, ель. Снегдо пупа, сопки, мороз. Дым от костра даже теперь ночью чувствую - снится.Все, кажется, им провоняло. Вывозили в распадок. Пайки хлеба, баланда,нормы. Люд разный. Одни - ничего, душевные, другие - сволочи. Охрана тоже.Трудно было. Потом привык. С зачетами отбыл два года. Отпустили. Кудаподаться? Говорят бывалые: на запад не суйся, теперь ты с блямбой на векивечные. Там ты - как волк в облаву. Все атукать будут - судимый! Айда навосток. Поверил, подался на восток. На Сахалин прибился, повкалывал вшахтах - не понравилось. Вспомнил Волгу - пошел матросом на сейнер. Крабовв Татарском проливе ловили, сельдей, в путину - лососей. Трудная житухаморская, а привык - ничего. Море, оно притягивает - муштрует и неотпускает, как капризная зазноба. Временами, в шторм, припечет, свет белыйпроклянешь, а когда стихнет, успокоится - лучшего и желать не надобно:простор, ветер - милая душа, ярина зеленая.

   А тут - война, - снова помолчав секунду, продолжал Витька. - Да, забылвам рассказать. Был еще в моей жизни человек, уважал я его больше матери.Не многих уважал, а его - от души. Владимир Кузнецов. Летчик. Капитан.Еще, помню, я мальцом по Монастырке по садам лазал, а он приезжал в отпуск- в серой гимнастерке, в желтых ремнях. Фуражка такая золотая с крабом. Ноособенно мне нравились его нагрудные значки. Помню, "Ворошиловскийстрелок", ПВХО, ГСО и парашютистский. Любили мы, ребята, за ним бегать, ион не сторонился, дружил с нами. Однажды я записку от него ИнкеГолощековой носил - была у нас такая деваха. Ну вот, а потом этот самыйВладимир исчез - ни слуху ни духу. Отец его, Григорий Семенович, тотсамый, что меня к токарному делу пристроил, ходил молчаливый, угрюмый,мать все горевала, а где он - никто не знал. Только через год или дваобъявился наш Владимир Григорьевич. Уже три шпалы в петлицах, вместозначков - два ордена Красного Знамени, только что-то со здоровьем у негонеладно стало. Ранен, оказывается, был. Думаете, где? В Испании. Сфранчуками дрался за республику. Потом он сам мне это по секретурассказывал. Уволили его со службы из-за ранения, и начал он чернеть откакого-то горя, как котелок от сажи. Стал печальным, молчаливым - и всеодин. А увидит самолет над городом, так, поверите, прищурится, смотрит,