Журавлиный крик

смотрит, смотрит... Тот уже за облака скроется или на посадку пойдет, а онвсе стоит и всматривается. А на глазах слезы. Вот горе было у человека!Когда я спутался с этой чертовой фроловской компанией, он сразу заметилнеладное - конечно, по соседству долго не утаишь - и все говорил мне:"Брось ты, Витька, не тем занимаешься". Только я не послушал. Хотел и немог. Ну, а любил я его очень. И теперь сердце болит, что не послушался,хоть, конечно, не знал он всего, мог только догадываться... И вот получаюна Сахалине письмецо из Саратова от племянницы, пишет - того взяли, этогопризвали, а Кузнецова сын на второй день войны сам пошел. Не хотели братьлетчиком, потому что здоровье никудышное, так он в пехоту напросился. Ну,думаю, картина, ярина зеленая. И что за гады - фашисты, если уж такойчеловек готов даже в пехоте с ними драться? Думаю: все мои знакомые - нафронте, один Свист в тылу. То сидел в тюрьме, а теперь в теплом местечкепристроился, на рыбфлоте. Нет, думаю, я тоже человек, а не скотина. Подалзаявление: давайте расчет. Не пускают. Говорит начальник кадров: "Брось,Свистунов, - меня все Свистуновым звал - хорохориться. Тут ты за милуюдушу до конца войны досидишь, на кой тебе лезть на рожон?" - "Ах тыпрохвост, - говорю, - там люди жизни не щадят, а тут - сиди. Не в тюрьмеже я, отсидел свое. Давай деньги". Выбил у него косую и прикатил в Москву.По старой привычке пошел к начальнику НКВД. Так и так: бывший заключенный,хочу на фронт. Помогите. И помогли. Дал полковник бумажку, и меня - напополнение в стрелковую дивизию, а потом на фронт. Под Полоцком окружили.Еле-еле с дружком одним, Алешей Гореловым, ноги унесли. Вот на васнаткнулись. Взял ваш комбат. Расспросил все - как и что, куда и откуда - ивзял...

   В сторожке потемнело, под потолком клубился дым, в окна временамипрорывался ветер. Карпенко курил, лежа на спине.

   - Да, хлебнул ты, видно, горя, - задумчиво проговорил старшина. - Этоне сладко - тюрьма. Только было за что: виноват, как ни крути.

   Свист даже зашевелился от этих слов, видно было, они больно отозвалисьв его и без того изболевшейся Душе.

   - Было за что - это правда. Дали пять - согласился. Дали б десять - нислова б не сказал. Все б отбыл. Заслужил - получил по справедливости.Только, знаешь, не хочу, чтоб всю жизнь попрекали. Что было, то прошло ибыльем поросло. Нужно, еще отсижу, стерплю, только без бирки, без ярлыка -человек я ведь, ярина зеленая... И хоть балда безголовая, дурак последний,только, думаю, не хуже многих других - тихоньких, ровненьких... Вот...

   Карпенко в ответ не сказал ничего. Все молчали, и слышно было, каквыл-завывал за окном неумолчный осенний ветер.

  

  

  

  

  

  

  

   Выйдя из сторожки, Овсеев остановился и прислушался. После света изпечки, пусть ничтожно малого, в этой кромешной тьме ни зги не было видно,только по-прежнему монотонно шелестел дождь да судорожно выл ветер. Бойцасразу охватила глухая осенняя ночь, тело вздрогнуло от зябкойпромозглости, он поднял воротник, нерешительно ступив во тьму.