Журавлиный крик

   Под ботинками чавкала грязь, однообразно стучал и стучал дождь понамокшей спине, пилотке, и тяжелое предчувствие все глубже и глубжезабиралось в душу бойца.

   Одно из двух, думал Овсеев, или все они во главе со старшиной круглыеостолопы, или он сам нытик и трус. Но трусом он не признал бы себя ни зачто, потому что помнил в жизни моменты, когда Алик Овсеев решался на такиепоступки, на какие не всякий был способен. Просто теперь он понимал то,что не хотели или не могли понять ни старшина, ни Свист, ни Глечик, ниФишер, и это не на шутку беспокоило его. Ну, конечно, их оставили взаслоне не для того, чтобы они, просидев спокойно сутки, могли затемдогнать батальон. Если уж приказали держать эту дорогу, значит, именноздесь подстерегает опасность, здесь ожидается тот главный удар, откоторого хочет уйти полк. Но что они, шестеро, могут сделать противфашистской оравы, когда с ней четвертый месяц не справляется вся нашаармия? Первым же ударом их тут прихлопнут, как комара на лбу. Кто толькопридумал такое пожертвование? Явный просчет, глупая затея, никудышная мера- и только. А этот твердолобый, недалекий Карпенко уперся как баран вновые ворота, и знай себе заладил: приказано - выполняй.

   Овсеев прошелся по меже, далеко не отходя от сторожки, прислушался и,не услышав ничего подозрительного, решил спрятаться под крышу. Если тамприжаться к самой стене, можно хоть немного укрыться от дождя ипронизывающего ветра. Окоченевшие руки сами ищут тепла за пазухой и вкарманах, из сторожки слышится разговор, о чем-то треплется Свист.Какой-то непонятный он человек, этот Свист. Так вроде и ничего -сообразительный, ловкий и многое повидал, а никакого критического подходак обстоятельствам. Удивительно даже, как он, анархист и блатняк по натуре,может так беспрекословно подчиняться воинской дисциплине? Вначале, когдаон только появился в их роте, Овсеев хотел даже подружиться с ним, потомучто никого подходящего больше тут не было - все какие-то неотесанные, скоторыми ни поговорить, ни поразмыслить. Но постепенно Овсеев убедился,что этот Свист больше тянется к другим, любит держаться компании, и Овсеевмахнул рукой - черт с ним.

   В полку Овсеев жил сам по себе. Это было не очень весело; дело в том,что ему казалось, будто он куда умнее и интеллектуальнее, чем все те, ктов этой армейской жизни был рядом с ним. Многих он презирал, на других,таких, как Глечик, просто не обращал внимания.

   Постепенно привыкнув ко тьме, Овсеев стал различать тусклую линиюжелезной дороги, очертания столбиков на переезде, слышал, как печальношумели молодые посадки у линии. На горе, на дороге все было тихо. Немцы,видно, не торопились или заночевали где-нибудь в такую непогодь, не тобыть бы беде. Только нет худа без добра. Ночью они еще сумели быоторваться от врага, скрыться во тьме, отойти, а вот завтра вряд ли.Завтра всем им придется туго, возможно, они погибнут. Это скорее всего. Апогибать, прожив только двадцать лет, Овсеев совсем не хотел. Вся егодуша, каждая клеточка тела гневно протестовали против гибели и жаждалиодного - жить. К дьяволу эту войну, к дьяволу муки и кровь, если человекунужно только одно - жить! Столько услад в жизни - познанных и еще не