Журавлиный крик

командир взвода. Его школили так, как и всех. И когда он попыталсявыделиться, показать свои знания и способности, доказать, что он стоитбольшего, тогда его невзлюбили товарищи.

   Правда, те невзгоды быстро прошли. Летом, когда началась война, его вчисле большой группы курсантов отозвали из училища и с маршевой ротойнаправили на фронт. Овсеев вначале даже обрадовался и, по пыльным дорогамдобираясь до передовой, был полон решимости совершить какой-нибудьгероический поступок: все хотелось показать, на что он способен. Но впервом же бою его оглушило грохотом взрывов, ослепило страхом близкойсмерти, обожгло болью неудач. "Нет, - сказал он себе. - Это не для меня".Дальше он только и думал о том, как бы уцелеть.

   До сих пор ему везло, но, кажется, пришел конец его удачам. Овсеевочень беспокоился за завтрашний день, чувствовал, ныло его сердце - бытьбеде, я все думал: что предпринять, чтобы отвести от себя гибель?

   Стоя так под краешком крыши и отчаянно ища выхода из тупика, Овсеев незаметил, как прекратился дождь. Наступила тишина. Перестали стучать каплипо крыше, кажется, постепенно унимался и ветер. Неизвестно, который былчас. Овсеев чувствовал слабость во всем теле и, сердито подумав о тех, чтоостались в сторожке и не сменяют его, рванул на себя дверь.

  

  

  

  

  

  

  

   Из сторожки пахнуло теплом, дымом, кислыми испарениями от мокрыхсолдатских шинелей. Не переступая порога и держа дверь настежь раскрытой,Овсеев спросил:

   - Ну что? Вы меня смените сегодня?

   - Что-то ты больно скоро, - отозвался с топчана Карпенко. - Еще, верно,и двух часов не прошло.

   Он неторопливо вытащил из карманчика старые "кировские" часы на цепочкеи повернулся к скупому свету из печки.

   - Да пять часов! Скоро рассвет. Ну кто? Глечик, давай ты.

   Глечик с готовностью вскочил с пола, но его опередил Пшеничный.

   - Постой. Я пойду. Глечик пусть отдохнет. Он копал много, так что...

   Не ожидая согласия командира, боец запахнул шинель и полез в дверь.Овсеев поставил в углу винтовку и стал устраиваться у печки.

   - Дождь, кажется, утихает? - спросил Карпенко.

   - Стих, - ответил Овсеев, протянув к огню озябшие красные руки.

   Рядом, разомлев от жары и поджав ноги, сидел Свист. Он все, видно, немог одолеть своего задумчиво-меланхолического настроения и с тихой грустьюв светлых глазах, уставленных на горящие уголья, говорил:

   - Повидал я людей и там, и тут, смерти насмотрелся и думаю: эх,человек, не знаешь ты, что тебе надобно. Выкамариваешь, как малое дитя,пока тебя жареный петух в зад не клюнет. А клюнет, тогда враз ум появится.Тогда докумекаешь, как жить надо. Это я о самом себе думаю. Допер вот,ярина зеленая.

   - Оно так, - отозвался Карпенко, вытягивая ноги на топчане. - Только