Журавлиный крик

"Здравствуйте". - "Заходите, милости просим". - "Да я по делу, к хозяину".- "Ну что ж". Хозяин притих, понятно, ведет гостя в комнату, дверь наключ. Жена нервничает: в чем дело? Ну и к двери, понятно, глаз в дырочку -что такое? А знакомый бух перед хозяином на колени. Слышит баба, умоляетпростить. "Не могу, - говорит хозяин, - сам знаешь, не могу". - "Христомпрошу: прости, молодой был, бес попутал". - "Не проси, не в моих этосилах". И так с полчаса. Наконец вышли оба совершенно убитые. Знакомый зашапку да к двери, не попрощавшись. Жена к мужу: "Что такое?" - "Не могу,говорит, дорогая, не моя тайна". Она и так и этак; а он: "Не могу, и все,не проси". Жена не спит ночами, перестала есть, все думает, гадает,допытывается, просит раскрыть ей тайну. А муж ни в какую. Во второйвыходной снова та же история. Приходит знакомый, запираются, и снова одинпросит, а второй упорствует. Жена места себе не находит, сохнуть начала,обед не варит. А муж молчит - и все. Так трижды приходил этот человек ивсе умолял простить его, а на четвертой неделе высохшую как щепка женуотвезли в больницу.

   - Здорово, - сказал Карпенко. - Не очень смешно, но правильно. Ну атеперь на пару минут - молчок.

   Заскрипев топчаном, он повернулся на другой бок и сразу затих. Сидяприслонился к теплой печке промокший Овсеев, на полу с головой укрылсяшинелью Свист. Глечик подвинулся ближе к печке и, обхватив колени руками,печально смотрел на дотлевавший огонь.

   Когда совсем догорели дрова, еще долго ярко краснели угли, по нимкое-где пробегали синевато-прозрачные огоньки, но их становилось всеменьше. Потом уголья стали покрываться тоненькой пеленой пепла, и этапелена, будто живая, шевелилась, дышала, расползалась по топке. В грудиГлечика отчего-то все больнее сжималось сердце, полное давних горестныхтерзаний.

  

  

  

  

  

  

  

   За это страшное время неизмеримых людских страданий Глечик уже порядкомогрубел душой и перестал замечать мелкие жизненные невзгоды. Не оченьдопекали его марши и окопы, стужа, голод. Привык он и к требовательностикомандиров. Только одна всепоглощающая боль, ни на минуту не утихая, деньи ночь жила в его сознании.

   Он был робким и молчаливым. Никто никогда не слышал от него ни одногослова жалобы, так же как никому не открывал он своей души, не делилсязатаенными страданиями, и, слушая других, думал, что его горе - не горе.Правда, от этого было не легче, и сердце его тоскливо сжималось.

   Эх, если бы можно было остановить время, перекроить жизнь заново,"собрать с дороги камни те, что губят силы молодые". Не поступил бы,может, и он, Глечик, так опрометчиво, не обидел бы самого близкогочеловека - родную мать. Но сделанного не исправишь. Оттого так и болиттеперь его сердце.

   Безмятежным и тихим было детство Василя Глечика. Кирпичный завод наокраине поселка, огромные старые карьеры, залитые широкими лужамижелтоватой воды, длинные сушильные навесы да множество кирпича - сырого,подсохшего и обожженного. На сыром можно было запросто написать свою