Журавлиный крик

Смоленска. Видно, в огромном людском горе растворилась и его обида.Осталось только болезненное сознание своей так поздно понятойнесправедливости к матери...

   Глухая тьма наконец целиком завладела сторожкой; потухли последниеискорки в печке. Стало холоднее. Дружно посапывали красноармейцы,похрапывал старшина, а Глечик широко открытыми глазами смотрел во тьму.Завтра может настигнуть его беда, он может погибнуть. Это будет его первыйбой с ненавистным врагом. Но не страх смерти, не жалость к себе терзалипарня в эти последние минуты покоя.

   - Мама, дорогая моя мамуля, - беззвучно шептал во тьме Глечик, -простишь ли ты когда-нибудь мое непослушание, мои глупые выходки? Почему ябыл тогда таким дурнем, зачем оставил тебя - родную, единственную мою? Какты теперь там, во вражьем плену, одна? Что сделают с тобой кровавыеизверги и кто заступится за тебя?..

  

  

  

  

  

  

  

   Тем временем старшине Карпенко снился несуразный, тягостный сон.

   Чудилось ему, будто вот в этой сторожке у печки, на том месте, гдеразлегся Витька Свист, сидит его, Григория Карпенко, отец. Строгий,озабоченный, сгорбленный от нелегкой житухи старик закручиваетвзлохмаченный седой ус, хрипловатым голосом говорит: "Вот что, сыны. Каксебе хотите, а надел больше делать не будем. Пока я жив - не дам.Доделились - с сохой повернуться негде. Ляксей пусть живет, остальные гетьв свет - своего хлеба искать".

   И тут видит Карпенко: из тьмы выступают его братья - старший Алексей,хромой Ципрон, сварливый Никита, а с другой стороны он, младший, Гришка.Как и тогда, лет пятнадцать назад, злой, горластый Никита в ответ наотцовские слова сорвал с головы замусоленную от пота шапку и, ударив ею обземлю, закричал: "Ага! Любимчику, старшенькому, черт его дери! А мы что?Куда мне четверых босяков девать? Куда? Говори, отец!" - бил себя кулакомв расхристанную грудь Никита.

   Братья загудели, задвигались, недовольные отцом, вытянули жилистые рукии стали наступать на него, готовые растерзать сгорбленную фигуру у печки.Но отец сидел спокойный, строгий, лишенный всякого страха, словночувствовал в себе какую-то магическую силу, способную защитить его. А он,Гришка, испугался и, бросившись к старику, заслонил его.

   Тогда братья замахали длинными, как поломанный шлагбаум, руками,растопырили над ним костлявые, с отросшими ногтями пальцы, жаднопотянулись к его шее.

   "Ага, - шипел из тьмы голос Никиты. - Хорошо тебе: ты в армию пойдешь,до командира дослужишься, жалованье получишь, а мы что? Что мы-ы-ы?"

   И вот костлявые пальцы брата ухватили Гришку за горло, сжали, он сталзадыхаться, но отбивался как мог. А отец все сидел у печки и, наблюдая задракой, противно хихикал: "Ага, ага! Вот так его, так-так, так..."

   Григорий изо всех сил рванулся, выскользнул из сжавших его мертвойхваткой объятий и бросился прочь.

   Потом что-то переменилось во сне, и он лежал уже за станковым пулеметом