Журавлиный крик

под огромным заснеженным валуном, на берегу того безымянного озера вФинляндии, где совершил свой первый воинский подвиг. За вторым таким жекамнем притаился с "ручником" взводный - лейтенант Хиль. Больше из их ротыне осталось никого, и они третьи сутки из двух пулеметов отбивались отфиннов. Только теперь, во сне, на них почему-то наступали не лыжникиособого батальона "Суоми", а немецкие эсэсовцы. Они ровной густой цепьюбежали по заснеженному льду озера. Карпенко стрелял и стрелял, но его пулигде-то пропадали, не причиняя врагу никакого вреда. Он спохватился, что непоставил на планке прицел, и тогда оказалось, что нет и самой планки, чтоее срезало осколком, а пули из перегретого ствола падали на снег прямоперед самой его позицией. Ужаснувшись от мысли, что может попасть в плен,Карпенко схватил в обе руки по "лимонке" - они были последними - и скриком: "За Родину!" - замахнулся на врагов. И в этот момент послышалсясзади хорошо знакомый ему простуженный голос командира батальона, которыйвчера оставил их здесь, на этом переезде: "Так их, так их, Карпенко!.."

   Удивленный старшина повернулся на этот голос и почему-то увиделОвсеева, который спокойно выскребал из котелка остатки каши, свареннойСвистом, и говорил: "Ты чудак, командир. Зачем так артачишься? Давай лучшеесть кашку с котлетами. Не видишь разве - это же наши".

   Еще больше недоумевая, Карпенко всмотрелся в цепь на льду и понял, чтоэто действительно шли наши, красноармейцы в буденовках, а Овсеев,облизывая ложку, продолжал: "Ну вот, командир, теперь у тебя медальку иотберут. Почему в своих стрелял?"

   Измученный ужасами, старшина с опаской глянул на свою грудь, где рядомсо значком "Отличник РККА" висела медаль "За боевые заслуги", и вдругпочувствовал там чью-то руку, ласково гладившую его. Он приподнял голову:рядом стояла Катя - Катерина Семеновна, его молодая жена, котораянеизвестно как очутилась тут. Она гладила его грудь, отчаянно цепляясь зашею, и плакала, плакала, как в тот день, когда провожала его в военкомат -на вторую, куда более страшную, войну.

   "Так смотри ж, - говорил Карпенко, большими рунами обнимая худые острыеКатины плечи. - Родится, береги его..."

   "Ой, родненький, никогда он для тебя уже не родится, - запрокинувголову; сквозь слезы причитала жена. - Погибнешь ты, пропадешь, любимый,хороший мой!.."

   Это было невыносимо. Охваченный страхом, Карпенко напрягся, чтобыосвободиться от него, и проснулся.

   В сторожке царила слепая тьма. Мерно посапывал на полу Свист, где-торовно и сдержанно дышал Овсеев. Карпенко спустил с топчана ноги. Тело егозастыло от холода, который уже успел забраться в это дырявое помещение, истаршина зябко закутался в шинель. Он пощупал карманы, вытянул кисет,свернул цигарку. Зажигалка почему-то не загоралась, только высекаламаленькие синеватые искорки, которые тут же и гасли. Карпенко сунул ееобратно в карман и осторожно, стараясь не наступить на кого-нибудь,пробрался к печке. Под пеплом еще кое-где тлели угольки. Старшина досталодин и, взяв его пальцами, прикурил. Бумажный кончик цигарки вспыхнулярким испуганным пламенем, осветив на мгновение сонное, нахмуренное лицо