Журавлиный крик

Свиста, открыл дверь.

   Медленно светало. Тьма постепенно редела, отползала от переезда, ужепроглянула из мрака железнодорожная насыпь и дорога с блестящей лужейпосредине. Черной расплывчатой полосой вдоль дороги тянулись посадки.Ветер стих, потеплело, с лощины через пути ползли серые космы тумана.

   Старшина осмотрелся, ища часового Пшеничного, но того нигде не было. Онобошел сторожку, заглянул в траншею, позвал. "Удивительно, - подумалКарпенко, - неужто задремал?" Он еще осмотрелся, потом зло выругался.

   В этот момент на дороге за березами чуткую предрассветную тишинупрорезала гулкая пулеметная очередь...

  

  

  

  

  

  

  

   За несколько часов до того, оставшись один в поле, Фишер встревоженнослушал дальнюю стрельбу за лесом, смотрел на мигающие сполохи ракет идумал, что их дела здесь, видно, плохи. Если немцы уже зашли с тыла,удержать эту дорогу будет невозможно. Теперь, наверно, в тыл вышла лишьнебольшая группа фашистов, но их основные силы не минут этого единственнопригодного для машин пути. Когда они хлынут? Какие это будут силы? Удастсяли им, шестерым, удержать переезд на сутки? Этого Фишер не знал, и именноэто не давало ему покоя.

   Когда стрельба за лесом утихла, Фишер все же стряхнул с себя тревожнуюзадумчивость и взял лопатку. Уже совсем стемнело: небо, поле, дорогу сберезами заволокло туманной мглою, еще немного видна была стерня у ног и вней - неровная полоска определенного старшиной контура окопа. Фишер взялсякопать, азартно, но беспорядочно, неумело разгребая в стороны мягкую отвлаги почву со стерней. Вскоре образовалась ямка, похожая на воронку.Дальше земля стала тверже и не хотела поддаваться. Боец устал, расстегнулремень, снял противогазную сумку, немного постоял, хотя и не отдохнул, нодальше стал работать спокойнее.

   От однообразного труда и монотонной ветреной тиши к Фишеру пришлапривычная потребность рассуждать, добираться до скрытого смысларазнообразных явлений и обстоятельств его военной судьбы.

   Сложное и противоречивое чувство вызывал в нем Карпенко. Фишер не любилэтого человека. Его угнетали неизменная требовательность старшины, злыеокрики, черствость его солдатской натуры. Часто, когда старшинабесцеремонно, грубо за какие-нибудь мелочи кричал на бойцов, Фишерухотелось возмутиться, дать ему отпор, потребовать доброжелательного,ровного отношения к людям. Хотелось, но ни Фишер, ни кто другой из тех,кто тоже про себя возмущался его наскоками, не решались сделать этого.Самоуверенность старшины обезоруживала, парализовывала волю, и Фишервременами чувствовал, что он просто побаивается взводного. Карпенко же, повсему было видно, не любил "интеллигентов-умников" и, как натураэлементарно простая, не умел скрывать своего к ним отношения. Фишервременами презирал старшину, временами ненавидел, но стоило тому хоть наминуту просто, по-человечески подойти к нему, стать Карпенко-товарищем,