Журавлиный крик

как Фишер уже забывал о своей неприязни и готов был простить все своипрежние обиды.

   Вот и теперь, после короткой стычки на переезде, стычки, во времякоторой, накопившись, взорвалось наконец давнее возмущение Фишера, стоилоКарпенко заговорить с бойцом просто и уважительно, как тот сразу обмяк. Ихоть ему было очень не по себе тут, в этом холодном, продутом всемиветрами поле (и одиноко, и боязно, и горели ладони от свежих мозолей, игде-то точила маленькая обида - почему на такое дело назначили его, а недругого), он молчаливо терпел. Знал: это нужно полку, батальону, им,шестерым, на переезде, и еще в каком-то уголке души тлело затаенноежелание - угодить командиру.

   А угодить было трудно. Чем глубже он зарывался и землю, тем неудобнеестановилось копать в тесноте узкой ячейки - ни согнуться как следует, нивыбросить полную лопатку - она тыкалась о стены и рассыпала землю. Фишервсе чаще вынужден был выпрямляться и, тяжело дыша, вслушиваться в ночь.

   Но тогда сразу становилось холодно на ветру, порывы которого делалисьвсе неистовее, наполняя ночь шелестом берез у дороги, шорохом стерни и ещекакими-то неясными звуками. Стал накрапывать дождь.

   Уже можно было с грехом пополам укрыться в окопчике-ямке, отрытомФишером. Но старшина приказал окопаться как следует, и боец, отдохнув, всесгибался и сгибался в черной тесноте убежища.

   Удивительно, думал Фишер, как это получается, что он, молодой,способный, как раньше утверждали многие, ученый, знаток многочисленныхчеловеческих истин, хотя втайне, но все ж таки не прочь угодить какому-томалограмотному солдафону. Неужели все дело в грубой силе или в техдисциплинарных правах, какие дает командиру устав, а может, в нагловатойсамоуверенности этого человека? Однако, поразмыслив, Фишер пришел к иномувыводу. Он подсознательно почувствовал, что Карпенко имеет свои настоящиепреимущества перед ним, свою потенциальную силу, на которую опирается ион, боец Фишер. Но в чем была та сила, он понять не мог. Не мог же ондопустить, что старшина умнее его или лучше разбирается в военныхобстоятельствах, от которых ежечасно зависела их судьба. Фишер хоть и небыл кадровым военным, но за время своей фронтовой жизни научился пониматьобстановку, как он думал, не хуже Карпенко.

   Дождь все настойчивей стучал по спине, пилотке. По лицу стекалистуденые капли. Промокла повязка на шее. Фишер выпрямился, вытер горячейладонью мокрые колючие щеки и жалобно посмотрел в небо, словно там можнобыло что-либо увидеть. Затем он измерил глубину - бруствер еще не достигали груди, но уже покрылся грязью. В грязи выпачкались мокрые полы шинели,руки, пудовые комья прилипли к ботинкам. Нигде в эту ночь не было спасенияот холодной противной сырости, которая наполняла собой все окрест.

   Фишер минуту постоял, отдышался и решил, что копать уже хватит. Невылезая из окопчика, он кое-как разровнял на бруствере землю, взяллежавшую в стороне винтовку, поднял воротник шинели и скорчился на днеукрытия.

   Непреодолимая, страшная усталость охватила его. Сама собой склонилась