Журавлиный крик

голова - сильно захотелось спать. Но спать ему было нельзя. Усталое,разомлевшее тело очень скоро охватил озноб. Холод с каждой минутой вседальше за ворот запускал свою ледяную руку, заставлял бойца сжиматься вкомок и мелко дрожать. Дождь становился гуще. Совсем вымокла пилотка;зябла на ветру недавно остриженная голова. Сомкнув руки в рукавах, Фишердрожал, поводил плечами, топал ногами, стараясь как-нибудь облегчитьстрадания. Но согреться было невозможно.

   И постепенно, видимо, уже свыкнувшись с безвыходностью или, может,отупев от холода, он смирился со своим положением, и, хоть замерзал ещебольше, им завладели новые чувства и мысли.

   Вот уже несколько дней в привычные горестные восприятия его - чувствабезысходности и боли за неудачи войны, отступление - как-то постепенновходило подсознательное недовольство собой, неясное ощущение какой-тосвоей вины. Но хорошенько разобраться в этом все было некогда - тобомбежки, то марши, короткие схватки на случайных рубежах и сноваотступление. Он боялся признаться самому себе, но, кажется, где-то вглубине души надломились несокрушимые до сих пор устои его бытия, устои,которые с детства усвоил себе Борис Фишер и на которых строил всю своюжизнь.

   Он был не так уж молод - недавно разменял четвертый десяток, но за всепрожитые годы ни разу в нем не появилось и тени сомнения в извечной силепрекрасного. Все самое лучшее, самое вечное и мудрое видел он в высочайшемпроявлении человеческого духа - в искусстве.

   Он рос в Ленинграде. У его отца, доктора Фишера, была ценнейшаябиблиотечка монографий о великих художниках, и первые рисунки, захватившиемальчика, оказались репродукциями из альбомов живописи и скульптуры. Борисрос тихим не по летам, болезненным мальчиком, неохотно и редко спускался втесный, захламленный двор, в котором всегда было студено и сыро, и частоподолгу рассматривал рисунки в отцовских книгах.

   Потом он сам с трепетным волнением в сердце взялся за кисть и краски,рисовал то, что видел из окна квартиры: дома, улицу, лошадей, собак.Взрослые хвалили, а мальчику хотелось плакать от обиды, что все, такоекрасивое в представлении, так плохо выходило на бумаге. Наперекор людскимубеждениям о его одаренности, Борис знал, что художник из него неполучится. Но окончательно он убедился в этом, вероятно, тогда, когда всядуша его без остатка оказалась в плену у искусства, и юноша уже не могмыслить и существовать без него. Непонятной болью очарования душили егослезы перед босыми ногами "Блудного сына", истошный крик гнева и ужасавсегда рвался из груди перед катастрофой Помпеи, ему хотелось молиться на"Джоконду", бесконечно рассматривать необычные лица, позы, одеждузнаменитого ивановского "Явления Христа народу", стыдливая радость жизниохватывала его у полотен Рубенса.

   И он, не став художником, все же связал свою жизнь с искусством.Учился, читал, думал, исследовал сам и в двадцать пять лет защитилдиссертацию на звание кандидата искусствоведения. Ближе всех ему в этупору стал Иванов с его бескорыстной самоотверженной душой, сгоревшей вмноголетних поисках высшего смысла жизни, с его фанатичной приверженностью