Журавлиный крик

к мудрости и правде. Фишер преклонялся перед его "Явлением...", любовалсявоздушной тонкостью его итальянских пейзажей, но особенно поразили эскизыхудожника. Он нашел в них Иванова - чудесного графика, и Иванова -философа, неутомимого искателя вечного. Его "Вирсавия" казалась Фишеру неоцененным по справедливости гимном жизни, зенитом акварельного мастерства,шедевром гения, который творил, не подозревая о величии своего творения.

   Искусство навсегда очаровало Фишера, наполнило его непреодолимой жаждойпрекрасного. После диссертации он несколько лет исследовал итальянскоеВозрождение, написал монографию о Микеланджело. Безмерное величиезахватывающего и высокого открывалось ему в каждом из великих деятелейпрошлого, и он очень жалел, что так быстро идет время и так короткачеловеческая жизнь. Он не очень интересовался политикой, той беспокойной,хлопотливой жизнью, что бурлила, плыла, обгоняла его. Ученого малозаботили дела и планы действительности: с детства он обособился от всего,что не составляло чарующих интересов искусства. По этой, вероятно, причинеон не понимал и не очень интересовался братом - инженером-конструкторомсамолетостроения. Еще с юношеских лет они как-то взаимно отдалились,встречались редко и по духу были чужими друг другу. Последний раз братьясъехались два года назад на похороны отца и несколько дней провели вместе.

   Брат был совсем другим. Энергичный, быстрый, находчивый, он во всякомделе чувствовал себя как рыба в воде и все понимал с полуслова. Они должныбыли уже расстаться и как-то в последний вместе проведенный вечер медленношли по проспекту. Парило, было душно. С Фонтанки приятно тянуло прохладой.Одна за другой выскользнули из-под Аничкова моста на середину рекибайдарки. Братья остановились у одной из скульптур клодтовского"Укрощения" и лениво посматривали на слаженные рывки гребцов.

   - Вот так и у нас с немцами, - продолжал прерванный разговор брат. -Будто и согласие, и дружба, и мир, а на самом деле...

   Он не кончил, смолк, вглядываясь в мутную водяную рябь, а Борис никакне мог понять, что означало это "на самом деле". Ему казалось, братутрирует, ибо давняя вражда с Германией улажена, договор заключен, газетыдают немецкую информацию о войне на Западе, вовсю развиваются торговля икультурный обмен. К чему же тогда это "на самом деле"?

   Он высказал все брату, а тот, затянувшись папиросой, только улыбнулся.Потом, помолчав немного, объяснил:

   - Отстал ты, Борис, от времени. Занафталинился в древности. Конечно,твое дело, но в наше время это удивительно и, я бы сказал, даженепростительно. - Помолчав, добавил: - Мир на грани большой войны, пойми,брат.

   Борис тогда не поверил, а она вскоре грянула и понесла, эта страшная,большая война. Борис Фишер остановился на сорок восьмой странице своейновой монографии и больше уже не взялся за нее.

   В армии он почувствовал себя белой вороной, ни к чему не пригодным,самым незадачливым из всех в этой разноголосой, разноликой массе людей. Онникак не мог научиться ходить в ногу, быстро вскакивать при подъеме,