Журавлиный крик

неуклюже, под громовой хохот товарищей отдавал честь, занятия по штыковомубою вконец обессиливали его. Сначала он горько переживал все это,болезненно сносил наскоки крикливых сержантов, каялся за пренебрежениевоенным делом в институте и думал, что он самый неспособный человек наземле. Потом слегка освоился. На фронте уже другие, большие страхи изаботы вытесняли болезненное самолюбие интеллигента. Человек вдумчивый, онпонимал, что в страданиях и муках медленно рождался в нем тот, кем онменьше всего готовился быть, рождался боец. Но в то же время он почти стревогой следил, как все меньше и меньше оставалось в нем от былого - отискусствоведа Фишера. Грубая, страшная жизнь ежедневно и неумолимо стиралав его душе великую значимость искусства, которое все больше уступалопробуждавшимся инстинктам борьбы. Выходило, что то высокое и вечное, чемдышал он почти тридцать лет, теперь, в этом военном хаосе, просто сталоненужным. И тогда пришло затаенное сомнение, в котором он сегодня наконецпризнался себе: в самом ли деле искусство - то действительно великое ивечное, чему стоило отдать лучшие годы? Не ошибся ли он, признав его своимединственным крестом, не вернее ли поступил брат, отдав времени и людямусилия другого порядка, усилия, воплотившиеся теперь в реальную силу,способную защитить мир?

   Неизвестно, сколько прошло времени, а черное ветреное небо все сыпало вночь спорый шепотливый дождь. Фишер окончательно закоченел, все в немдрожало от непрекращающихся судорог, сводило челюсти, но какое-томертвящее оцепенение отобрало способность шевельнуться, чтобы согретьсебя. К спине и плечам липла холодная мокрая одежда, с бруствера плылипотоки грязи, в которой, увязая все глубже, противно хлюпали ноги. Фишерподтянул их к самому лицу, прикрыв колени мокрыми полами шинели. Когда отнестерпимого холода особенно сильно вздрагивало тело, он усилием стряхивалс себя дремотную безучастность и тревожно прислушивался. Вокругпо-прежнему завывал ветер и часто сыпал Дождь.

   Так постепенно проходила эта мучительная, сырая ночь. Под утро Фишерприкорнул, будто провалился куда-то в мутную бездну мыслей о себе,старшине Карпенко, об историзме Вазари, новаторстве Микеланджело и о том,как все-таки ужасно трудно стать настоящим бойцом.

  

  

  

  

  

  

  

   Прикрыв за собой дверь сторожки, Пшеничный с отчетливой ясностью понял,что он навсегда уже отделен от этих пятерых людей, с которыми свела егонепутевая военная судьба. С самой этой минуты, когда он ступил в дождливыймрак ночи, он оказался один, не связанный уже ни с кем во всем беломсвете. Все его неладное прошлое осталось теперь за дверью темнойзадымленной сторожки, осталось по его доброй воле, будущее же лежалогде-то на грязной, неизведанной дороге.

   Какое-то время Пшеничный боролся с внезапным волнением от сознанияблизкого осуществления своей затаенной мечты. Вдруг в его душе неприятношевельнулась непонятная жалость, словно робкий боязливый укор самому себе.