Журавлиный крик

затарахтел, и тогда только немец увидел растерянного Пшеничного. Солдатвстрепенулся, схватился за автомат, болтавшийся у него на груди. Из-захаты выбежал еще один немец в пятнистом, зеленом, как жаба, комбинезоне.Пшеничный почувствовал, как в его груди что-то оборвалось, и неловко, скаким-то мгновенно возникшим беспокойством поднял руки.

   Немцы стояли у мотоцикла, держась за автоматы, а он, с трудомпереставляя сомлевшие ноги, боязливо шел к ним. Они не стреляли, толькогыркнули зло и враждебно что-то непонятное. Один из них, тот, которыйзаводил мотоцикл, - белолицый, с отвислой губой - пошел ему навстречу. Ончто-то крикнул. Пшеничный не понял и, не опуская рук, попытался объяснить:

   - Рус капут. Я - плен, плен...

   Он опустил одну руку, пытаясь достать из-за пазухи непростительнозабытый в такую минуту пропуск-листовку, но немец опять угрожающе крикнули повел стволом автомата. Второй, помоложе, что стоял поодаль, такженаставив на него оружие, с холодным интересом лениво рассматривалперебежчика.

   Так Пшеничный стоял с поднятыми вверх руками под направленными на негоавтоматами. Из дворов выбегали другие немцы, подкатило несколькомотоциклов с колясками, из которых торчали тупорылые стволы ручныхпулеметов. Тогда солдат, что помоложе, и еще один подступили к Пшеничному,стащили с него вещевой мешок, ощупали карманы, бесцеремонно сорвали сцепочки ножик. Пшеничному не жаль было своего барахла, его угнетала толькоэта беспричинная озлобленность в их движениях и на лицах, настороженнаяподозрительность к нему. Сначала он пытался убедить то одного, то другого,что у него нет плохих намерений и что он сам, добровольно, сдается в плен.При этом он криво усмехался и с незатухающим страхом в глазах бубнил:

   - Я плен, камарад немец... Сам плен, сам...

   Взгляд его метался по лицам мотоциклистов. Он старался угадать болеечеловечного и снисходительного из них или увидеть офицера, и тут еговзгляд встретился с мрачными глазами человека в фуражке с высокой тульей ив шинели, на которой бархатом чернел воротник. Поняв, что все получилосьне так, как он думал, и оттого не в состоянии преодолеть дурногопредчувствия, он бросился к этому немцу:

   - Господин офицер! Я ведь сам, я плен, плен...

   Офицер даже не взглянул на него. Он что-то говорил солдатам, натягиваяна жилистую руку желтую кожаную перчатку. Пшеничный тогда совсемперепугался и окончательно пал духом, почувствовал: случилосьнепоправимое.

   Немцы, разговаривая между собой, уже безразлично посматривали наПшеничного. Офицер что-то сказал солдату с отвислой губой, тот дернулПшеничного за рукав и махнул рукой вдоль дороги. Пшеничный догадался, чтонужно идти, и, оглядываясь и спотыкаясь, пошел, думая, что немец будет егоконвоировать. Но солдаты оставались на месте. Видя его нерешительность и,вероятно, желая подбодрить, они замахали руками в направлении пустойутренней улицы. Он удивился, поняв, что они не будут сопровождать. Еголицо исказилось болезненной гримасой, и Пшеничный, время от времени