Журавлиный крик

оглядываясь, боязливо пошел по дороге.

   Так он отдалился шагов на сто, немцы все стояли сзади, один мотоциклзатрещал мотором и развернулся, направляясь за ним. От страха Пшеничныйуже терял власть над собой и, не зная куда и зачем, как пьяный, брел погрязи, изрезанной следами резиновых шин. У поваленных ворот обнесенногозабором двора неожиданно появилась испуганная женщина в толстом платке спустыми ведрами на коромысле. Пшеничный даже похолодел от неожиданностиэтой недоброй в такой момент встречи и в то же время вздрогнул от гулкойпулеметной очереди сзади. Грудь его пронзила адская боль, и он,надломившись в коленях, осел на грязную землю улицы.

   Напоследок, судорожно хватая ртом воздух, Пшеничный еще услышалгорестные причитания женщины и дико замычал - от боли, от сознания конца ипоследней лютой ненависти к немцам, убившим его, к тем, на переезде, ещеоставшимся жить, к себе, обманутому собой, и ко всему белому свету...

  

  

  

  

  

  

  

   Та же пулеметная очередь, что оборвала озлобленно-нелюдимую жизньПшеничного, вывела из полусонного забытья и Фишера. Ничего не понимая, онвскочил в окопе и тут же снова свалился на его дно, подкошенный болью всведенных судорогой ногах. Уже совсем рассвело, хотя поле и лес ещезатягивала редкая пелена тумана. Было тихо и сыро. У дороги расплывчато инеподвижно застыли на фоне мутного неба березы. Дорога лежала пустая.Из-за ложбины тусклым белым пятном едва пробивалась сторожка. Деревни,окутанной туманом, отсюда не было видно.

   И тогда из сумеречной дали, в которой исчезала дорога, прорвался,нарушив предутреннюю тишину, беспорядочный треск моторов. У Фишератревожно заныло в груди, ослабели руки. Настороженным взглядом впился он вдаль и почувствовал, что именно сейчас наступила минута, которая определитвесь смысл его жизни. Кое-как собрав воедино остатки душевных сил, онпривычно передернул затвор и уже не сводил близоруких глаз с затуманеннойдалью дороги, на которой должны были показаться немцы. Или враг не спешил,или так уже ослабело зрение, только он ничего не различал там, а мотоциклывсе продолжали трещать. Несколько минут передышки помогли Фишерусправиться с волнением, и он с необычайной ясностью понял, что ему тутпридется туго. Но при таких обстоятельствах, когда все его действия в этомполе были на виду у старшины, он, сам того не сознавая, хотел, чтобыКарпенко наконец убедился, на что способен "ученый". Это не былотщеславием новобранца или желанием отличиться - просто так нужно былоФишеру. Видно, за эту мучительную ночь раздумий немудреная карпенковскаямерка солдатского достоинства стала в какой-то степени эталоном жизненнойгодности и для Фишера.

   И он ждал, от напряжения и внимания мелко стуча зубами и до болиприжимая к плечу приклад винтовки. У мушки слегка колебался на ветрукакой-то высохший стебелек. От учащенного горячего дыхания у Фишеразапотевали стекла очков, но он боялся снять их, чтобы протереть. Он с