Журавлиный крик

необыкновенной ясностью осознал сейчас свои обязанности и был полонрешимости выполнить их до конца.

   А вообще ему было нелегко, и он старался подбодрить себя, успокоитьтем, что гении, творившие искусство вечного, - и Микеланджело, и Челлини,и Верещагин, и Греков - в свое время брались за шпагу, мушкетон иливинтовку и шли в грохот батарей. Видно, борьба за право существования былапервичнее искусства, и ей, вероятно, суждено пережить его. Этотнеожиданный вывод слегка успокоил Фишера, и он почувствовал себя немногосильнее.

   Когда наконец из дымчатой завесы тумана вынырнули юркие приземистыесилуэты мотоциклов, Фишер уперся локтями в размякшую землю бруствера истал целиться. Но от долгого напряжения зрение его все мутнело, туман ипроклятая близорукость не давали возможности как следует видеть цель.Фишер перевел дыхание, приложился еще раз и понял, что поразитьмотоциклистов у него немного шансов.

   Это открытие было поистине ужасно, боец испугался, растерялся. Амотоциклы тем временем, все набирая и набирая скорость и с каждой минутойвсе увеличиваясь в тумане, быстро неслись по грязной дороге.

   Не зная, что предпринять, чтобы остановить врагов, Фишер все же как-топрицелился и выстрелил. Приклад сильно ударил ему в плечо, потянулогорьковатым пороховым дымом, а мотоциклы как Ни в чем не бывалоприближались. После минутного оцепенения Фишер второпях перезарядилвинтовку и снова выстрелил. Потом еще и еще.

   Выпустив всю обойму, он сощурил глаза и всмотрелся. Колоннамотоциклистов по-прежнему неслась по дороге - никто не остановился, дажене обернулся в ту сторону, где находился Фишер. Передний мотоцикл ужеприближался к березам, и бойцу нужно было либо удирать на переезд, либопритаиться. Но тут перед ним с необычайной отчетливостью предсталоскуластое лицо Карпенко, и Фишер почти наяву услышал его обычныйпренебрежительный окрик: "Разиня!" Это опять ударило по самолюбию; не знаяеще, что сделает, Фишер впихнул в магазин новую обойму и направил винтовкув сторону берез.

   Это было самым верным и самым опасным из всего возможного при техобстоятельствах. За короткое время, пока боец, затаив дыхание, прижималсяк брустверу и вел, вел стволом за мотоциклом, ни одной ясной мысли непоявилось в его голове. Он окончательно выбросил тогда из своих ощущений ижизнь, и искусство, и рассуждения о назначении своей личности - весьогромный мир в ту минуту заслонил от него укоризненный злой взглядКарпенко да эта стремительная колонна мотоциклов.

   Передняя машина, сдержанно покачиваясь из стороны в сторону, аккуратнообъезжала лужи и быстро приближалась к березам. Уже можно было рассмотретьплечистого, неподвижного водителя в шинели и каске, казалось, он слился смашиной; ниже, в коляске, важно сидел второй немец, на нем высоко торчалафуражка и темнел черный ворот шинели. Фишер не думал тогда, что его самогомогут убить раньше, чем он успеет выстрелить. Он не старался спрятаться вокопе и продолжал целиться в передний мотоцикл. Когда мотоциклистпоравнялся с березами, Фишер выстрелил. Сидевший в коляске сразу дернулся