Журавлиный крик

на сиденье, обеими руками схватился за грудь и размашисто стукнулся лбом ожелезо коляски. Каким-то обостренным, неестественным слухом Фишер услышалв рокоте моторов тот звук, и тотчас же оглушительный грохот острой больюрасколол ему голову. Боец выпустил из рук винтовку и, обрушивая рукамимокрую землю, сполз на дно окопа.

   Какое-то время Фишер еще был жив, но уже не чувствовал ничего, невидел, как бросились немцы к убитому им офицеру, как бережно уложили его,окровавленного, в коляску. Не видел Фишер того, как двое или трое немцев,шаркая по стерне сапогами, подбежали к окопчику и разрядили в него,полуживого Фишера, свои автоматы. Молодой, в пятнистом комбинезонеавтоматчик с равнодушными глазами склонился над ним, рванул за мокрыйворот шинели и брезгливо отдернул руку. Несколько секунд немец постоял надубитым, не зная, что сделать еще, и озлобленно пнул сапогом противогазнуюсумку на бруствере. Из сумки выпали кусок черствого хлеба, несколько обоймс патронами и потрепанная старая книжка в черной обложке - "ЖизньБенвенуто Челлини, флорентийца, написанная им самим". Отброшенная встерню, она раскрылась, и утренний ветер, который уже начал разгонятьтуман, потихоньку ворошил ее зачитанные страницы...

  

  

  

  

  

  

  

   Услышав далекую, знакомую по темпу очередь немецкого пулемета, Карпенкорванул дверь сторожки и зычным голосом, способным поднять полк, крикнул:

   - В ружье!

   Глечик и Свист, щуря заспанные глаза, бросились к двери. Свистспросонья никак не мог попасть в рукав шинели и так выскочил из сторожки,недоуменно оглядываясь вокруг. Овсеев, побледнев, сноровисто прыгнул втраншею и притаился в ячейке. Карпенко тоже занял свое укрытие и, заряжаяпулемет, залязгал затвором.

   С минуту они сидели не шелохнувшись, боясь потревожить тишину. Ждали.Но нигде никого не было. Тогда тревога постепенно улеглась. Бойцыосмотрелись, стали совещаться. Карпенко, вспомнив об исчезновенииПшеничного, громко и зло выругался:

   - Где же Пшеничный, собачье рыло? Что это такое?

   Свист и Овсеев, впервые услыхавшие об исчезновении Пшеничного, внедоумении смотрели на старшину. Это событие неприятно поразило их, нонужно было следить за дорогой, ибо, судя по всему, там произошло что-тонедоброе.

   Припав грудью к брустверу окопа, старшина напряженно всматривался втуман и зло думал о Пшеничном, о недотепе Фишере, молча сидевшем в поле ине подававшем никаких признаков жизни, и об ожидавшей их неизвестности.Карпенко не сомневался, что в деревне немцы. Он только не знал, когда онинаконец покажутся из тумана, и боялся, что Фишер не дай бог задремлет,попадет к ним в руки. На какое-нибудь сопротивление этого незадачливогобойца командир не надеялся...

   Через некоторое время здесь, на переезде, услышали далекое тарахтениемотоциклов. Карпенко глянул на Свиста, который, беспечно высунувшись изокопа, осматривал дорогу, на Овсеева, низко пригнувшегося к брустверу, и