Журавлиный крик

утихомирились.

   - А я мотоцикл подбил, - вставил Овсеев. - Вон тот, что в канавусвалился. Моя работа.

   Они, конечно, прихвастывали, счастливо радуясь первой победе, каждыйбыл полон собственных впечатлений, и никто не оглянулся назад, где возлеугла сторожки стоял со своей драгункой до робости стеснительный Глечик.Неизвестно, как выдержал он это свое первое боевое крещение, но теперь вего мальчишеских глазах светились восторг и восхищение.

   Старшина Карпенко, однако, недолго радовался. Он вдруг вспомнил Фишера,несомненно, погибшего на своем посту, и выражение озабоченности тронулоего грубое лицо.

   - Смотри ты, а ученый-то выстоял. Не струсил, - произнес старшина.

   Свист и Овсеев посмотрели туда, где чуть заметным пятном выделялся встерне окопчик Фишера. Они не сказали ничего, только сдержанная печальмелькнула в их взглядах.

   - Я на него не надеялся, - задумчиво продолжал Карпенко. - А онмолодец, смотри ты...

   Но короткая радость-возбуждение быстро прошла, люди отдались новымзаботам о самом близком своем будущем. Старшина знал, что вскоре опятьнадо ожидать немцев, да с еще большими силами, чем эти, которые были,видно, разведкой. Он приказал Свисту, Овсееву и Глечику подготовиться истал набивать патронами два пустых магазина. Свист и Овсеев отошли в своиячейки, а Карпенко, прислонившись спиной к стене траншеи, защелкал в дискепатронами.

   Как-то немного не по себе было командиру оттого, что давеча накричал онна Фишера, что вообще не раз пренебрегал этим бойцом, возможно, дажеоскорблял его. Теперь старшина никак не мог понять, как этотинтеллигент-книжник отважился на такой поступок. Бесспорно, в характереего было что-то трудно постижимое, и Карпенко, всю жизнь уважавший людейпростых, понятных и решительных, как он сам, теперь впервые усомнился всвоей правоте. Впервые, может быть, почувствовал он, что есть еще какая-тонеизвестная ему сила, кроме силы мышц и внешней показной решительности.

   - Но где же этот Пшеничный? Неужто сбежал? - сам у себя спросил он ипокачал головой, подумав, что и тут проворонил - недосмотрел в человекеглавного.

  

  

  

  

  

  

  

   Алику Овсееву готовиться к новому бою, собственно, было нечего:патронов хватало, винтовка в исправности, окоп довольно глубокий. Боец,расстегнув крючки шинели, навалился грудью на бруствер и стал посматриватьна дорогу.

   Каких-нибудь полчаса назад в грохоте короткого боя никто не заметил,что после первой очереди из транспортера Овсеев нырнул за бруствер и, какмышь, затаился в траншее. Он совсем не видел дороги, по которой ехалинемцы, и не стрелял, только повернул голову, чтобы видеть Карпенко. Покане прекратилась стрельба, Овсеев мучительно переживал, не переставаяупрекать себя, что не сбежал ночью, когда стоял часовым, не удрал за лес,где можно было бы присоединиться к какому-нибудь подразделению и обхитрить