Журавлиный крик

ты тут до вечера продержишься. Перебьют всех, как мышей.

   Глечик тревожно глянул на него, помолчал, оценивая смысл сказанного, ине поверил:

   - Неужто перебьют? Это с двумя-то пулеметами да пэтээром?

   - Пулеметами! - передразнил Овсеев. - Что ты смыслишь в войне? Неучзеленый...

   Глечик в растерянности потирал рукавом вороненую сталь пулемета.Твердая уверенность Овсеева в том, что всех перебьют, в конце концоввстревожила и его. Но парню не хотелось верить в это, настолько он ужесвыкся с мыслью об удаче.

   - Пшеничный вот смылся, - мрачно сообщил Овсеев. - И правильно сделал.

   - Как смылся? - простодушно удивился Глечик, подняв на Овсеева большиечистые глаза.

   - А вот так. Махнул в тыл и теперь, может, где-нибудь в обозе портянкисушит.

   Глечик уныло потупился, нахмурил белесые брови, стараясь осознать смыслтаинственного исчезновения Пшеничного. Как можно было бросить товарищей,взвод, удрать в тыл? Этого Глечик, сколько ни старался, понять не мог.

   Пока Глечик мучительно раздумывал, Овсеев медленно отошел в траншею иисподлобья внимательно наблюдал за ним. Первый вариант его планапровалился в самом начале, и теперь Овсеев с присущими ему хитростью иизворотливостью думал, что предпринять еще. Сговариваться с Глечиком,видимо, не имело смысла: парень он недалекий и теперь слегка обстрелялся,осмелел и бежать, вероятно, не согласится. Не решаясь окончательнораскрыть ему свое намерение, Овсеев прикидывал и так и эдак, пока громкийголос Карпенко снова не встревожил весь переезд:

   - К бою!

   Невольно подчиняясь команде, Овсеев схватился за пулемет, испуганнобросился на свое место Глечик, а старшина властно и сурово командовал:

   - Свист, на прицел - танки! Овсеев - по пехоте. Глечик - гранаты к бою!Замри! Огонь по команде!

   И опять над переездом нависла смертельная опасность. Вдали по хорошопросматриваемой дороге на выезде из деревни, крыши которой чуть виднелисьиз-за пригорка, показались немцы. Видимо, это была большая колонна, онадвигалась медленно с несколькими танками во главе.

   Над серым осенним полем, над перекрестком дорог и далеким лесом, закоторым ждало этих людей спасение, грустной усмешкой блеснуло низкое ужесолнце. Только на одно мгновение его лучи скользнули по сырой глинетраншеи, серой седине стерни, пламенем коснулись пожухлой листвы берез. Иэта спокойная солнечная ласка острой тоской тронула людские сердца. Глечикнаправил вдаль винтовку, осторожно загнал в ствол патрон и прижал к плечувыщербленный деревянный приклад. Боец слегка побледнел, зябко вздрагивали, стараясь унять тревожную нервную дрожь, плотнее припал к земле.Карпенко оставался внешне спокойным. Только морщины на его лбу, казалось,стали более глубокими, чем прежде. Овсеев сморщился, как от зубной боли, иодичавшим взглядом шарил вокруг, ища, видно, спасения. В этом мучительномнапряжении вдруг необычно и дерзко прозвучала любимая поговорка Свиста: