Журавлиный крик

скорченному в ячейке Овсееву:

   - Давай к пулемету!

   Сам же схватил в обе руки по тяжелой противотанковой гранате, вылез изокопа, перевалился через бруствер, вскочил, затем, пригнувшись, в трипрыжка достиг железной дороги и кубарем скатился в вырытую снарядомворонку. Там он осмотрелся. Танки продолжали двигаться. Пули их пулеметовкоротко, но люто фьюкали над самой насыпью. Свист слегка помедлил, тяжелодыша и собираясь с силами к последнему, решительному броску. Взбивая сыруюземлю, наискось от шпал к канаве пробежала очередь "вжик, вжик" - и наобочине осталась ровная черная цепочка пятен. Бронебойщик вскочил и чтобыло силы бросился вниз, под прикрытие невысокой дорожной насыпи.

   По бедру его все же хлестнуло, боец почувствовал, как к колену побежалагорячая струйка крови, но боль была несильной, и он не обращал на неевнимания. Пригнувшись за насыпью, он бросился к мостику, на который,замедлив ход, словно конь, обнюхивающий надежность опоры, уже въезжалпервый танк. Удушливая горечь перехватила Свисту дыхание. От быстрого бегагромко стучало сердце.

   Они сошлись как раз на мостике - вконец обессилевший, раненый боец иэто грохочущее, с желто-белым крестом на борту страшилище. Свист, слаборазмахнувшись, одну за другой швырнул под гусеницы обе гранаты, но сам ниукрыться, ни отскочить уже не успел...

  

  

  

  

  

  

  

   Неизвестно, что показалось немцам, но после того, как второй их танк,подорванный Свистом, провалился под мостик, уткнувшись пушкой вторфянистую топь болота, они поднялись по склону пригорка и,отстреливаясь, стали отходить назад. Третий танк дал задний ход и тожепополз вверх. Стрельба утихла. Присыпанный землей, чумазый, измученный,Глечик оторвался от своей винтовки.

   Он весь дрожал от пережитого и сдерживал себя, чтобы не расплакаться,не потерять самообладания. Чувства и разум его не могли примириться смыслью, что нет в живых Свиста, что он, уже неподвижный, взрывомотброшенный в травянистое болото, никогда больше не поднимется, незаговорит, не шевельнется. Но самое страшное для Глечика было в смертивсегда властного, строгого старшины, без которого боец чувствовал себямаленьким, слабым, растерянным. Он не обрадовался даже тому, что немцыначали отходить. Охваченный новой неодолимой тревогой, бросился кКарпенко.

   Старшина, видно, очень страдал. Лицо его как-то вдруг осунулось, щекизапали, побледнели под вставшей торчком щетиной, сразу заметноувеличившейся. Он лежал на боку, откинув голову, в набрякшей кровьюповязке и, вздрагивая, судорожно шевелил губами. Глечик, упав на колени,склонился к нему, его измученное сердце разрывалось от нестерпимого горяутраты.

   - Что?.. Ну что вам, товарищ старшина? Свиста нет, нет, - словноребенку, мягко втолковывал он, придерживая окровавленную голову командира.

   - Свист!.. Свист!.. - не узнавая бойца, тихо шептал старшина. Его