Журавлиный крик

пересохшие губы едва шевелились, паузы между словами все увеличивались.

   - Свист!.. Бей!

   Глечик понял, что командир бредит, и у бойца задрожали губы от жалостик старшине, к себе, к мертвому Свисту, от страха и одинокой своейбеспомощности. Не зная, чем помочь раненому, он все поправлял его голову,подложив под нее свою пилотку. Но старшина не мог лежать спокойно, всебросался, скрежетал зубами, хмурил брови, словно наблюдал бой, и натужнотребовал:

   - Свист!.. Свист... Раз-зиня!..

   - Они уже отступили, - все силился объяснить ему Глечик. - Отошли.

   Старшина услышал это, притих, тяжело, с усилием открыл глаза изатуманенным взглядом посмотрел на бойца.

   - Глечик! - будто успокоенно и даже вроде бы радостно произнесстаршина. - Глечик, ты?

   - Что вам, товарищ старшина? Может, воды? Может, шинель подстелить?Свиста уже нет, - говорил Глечик, сразу воспрянув духом оттого, чтостаршина очнулся. Неожиданная радость приободрила Глечика, воодушевиласамоотверженностью, он готов был сейчас на все, лишь бы только помочьстаршине. Но Карпенко снова сомкнул веки и сжал зубы - сказать он уже,кажется, не мог ничего.

   И тогда в траншее появился Овсеев. Пригнувшись, он торопливоперепрыгнул через Карпенко, обсыпав его землей, и неожиданно и загадочнобросил Глечику:

   - Тикай к чертовой матери!

   Все еще придерживая голову старшины, Глечик вздрогнул и, не понявничего, огромными глазами смотрел вслед товарищу, который тут же исчез заповоротом траншеи. Через какой-то миг для Глечика все стало предельноясно. Он почти физически ощутил, как болезненно столкнулись в его душе двавластных противоречивых чувства - жажда спасения, пока была к этомувозможность, и свежая, еще только что осознанная и гордая решимостьвыстоять. На минуту он даже растерялся и почти застонал от этойневыносимой раздвоенности. А на дне траншеи метался в бреду командир. Егоокровавленное, потное лицо пылало жаром и судорожно кривилось от мук, а сгуб лихорадочным шепотом срывались одни и те же слова:

   - Свист, огонь! Огонь, скорее огонь... ох!

   Что-то словно обожгло душу бойца; из глаз непрошеные и неудержныебрызнули слезы, запекла-заныла обида. Уже не таясь от врага, он вскочил втраншею и увидел Овсеева, который, мелькая подошвами, бешено отмахиваясьлевой рукой, с винтовкой в правой, изо всех сил бежал по канаве к лесу.Захлебнувшись слезами и обидой, Глечик по-мальчишески звонко, с отчаяниемв голосе закричал вслед:

   - Стой, что ты делаешь?! Стой!.. Стой!..

   Овсеев на бегу оглянулся и побежал еще быстрей. Стало ясно - он невернется. Тогда Глечик дрожащими руками схватил пулемет старшины,перебросил его на тыльный бруствер и, почти не целясь, выпустил вдогонкубеглецу все, что оставалось в диске.

   Потом, оторвав от приклада грязную щеку, он увидел далеко в канавесерый неподвижный бугорок шинели Овсеева. Больше до самого леса ничего небыло видно. Обессиленный, Глечик в изнеможении опустил руки. Осенний ветер